— Приедем, царь! Приедем к тебе.
— Ии ссходим в ббордель? — Инженера Годковицкого охватывает прямо-таки праздничное чувство.
— Борделей уже нет, — с грустью в голосе замечает Рене.
Ван Стипхоут: — Други, ну-ну, други!
Рене: — Но мы наведаемся с тобой в один квартал, где есть определенного рода женщины.
Годковицкий: — Шшлюхи?
И он закатывается таким смехом, каким еще никогда не закатывался. И на Рене с Ван Стипхоутом нападает приступ смеха. Они смеются так еще и потому, что на гогочущего Годковицкого всегда забавно смотреть. А когда кто-то смеется вместе с Годковицкий, Годковицкий думает, что он отмочил что-то ужасно смешное, и смеется еще пуще, и смотреть на него еще забавней. Но Рене вдруг становится серьезным:
— Стоп, так легко это у тебя не пройдет!
Становится серьезным и Годковицкий: — Ччего?
И Ван Стипхоут серьезнеет. Он ждет какой-нибудь блистательной мистификации со стороны Рене, но у того на уме вещь абсолютно реальная:
— Завод тебя не отпустит!
Ван Стипхоут: — Это факт, друже!
Как Рене, так и Ван Стипхоуту от товарища Ферьянца и товарища Пандуловой доподлинно известно, что руководство приняло решение не отпускать с завода ни одного человека вплоть до окончательного преодоления кризисной ситуации — и прежде всего это касается инженеров и техников. Да и какая была бы в том логика: сам министр хлопочет, чтобы на завод пришло подкрепление, отыскивает инженеров по чешским предприятиям, в то время как собственных инженеров завод не удерживает и отпускает на все четыре стороны? Но Рене и Ван Стипхоут жаждут поселиться вместе, и завод мог бы, пожалуй, предоставить им такую возможность, но, увы, не предоставляет, и потому они вынуждены, при всем их уважении к кризисной ситуации, добиваться этого собственными стараниями.
Рене: — Единственно, если бы у тебя была какая-нибудь болячка, которую лечат только в Братиславе, тогда тебя, может, и отпустили бы!
Ван Стипхоут: — Факт, друже! У тебя ничего такого не имеется?
Годковицкий: — Нничего, ддруже, ннету! Яя зздоров, ддруже!
И тут же взрывается смехом здорового человека.
— Это ужасно, друже! — смеется и Ван Стипхоут. — Был бы хоть маленький катар! Язвенный катар, царь! Но ты здоров! Абсурд, до чего ты пышешь!
И Рене смеется. А что ему еще остается! Ни он, ни Ван Стипхоут ничего тут не могут придумать. Что ж, по крайней мере не придется им краснеть за то, что в сложную для завода минуту откомандировали с трудовой вахты инженера — героя труда.
Годковицкий: — У мменя ттолько этто ссамое! Ддругого нничего, ффакт!
Что «это самое»? Годковицкий вытаскивает из бумажника медицинское направление в педиатрическую клинику для терапевтического лечения заикания. И это называется ничего? Так и быть, придется уж испытывать угрызения совести по поводу того, что откомандировали одного инженера! Еще в тот же день Рене и Ван Стипхоут пишут от имени Годковицкого заявление, в котором настоятельно просят освободить его от занимаемой должности, обосновывая просьбу прилагаемыми медицинским направлением и справкой с нового места работы в Братиславе. И сила слова, как водится, ломает все преграды: завод отпускает Годковицкого.
В скором времени они прощаются. Через час у Годковицкого отходит поезд, он смеется, но ему невесело.
— Первое, что сделаешь в Братиславе, — подцепишь какую-нибудь чувиху, — говорит Рене, чтоб подбодрить его.
— Ффакт, ддруже? — не верит Годковицкий. — Нни оддна мменя нне жжелает. Ббабы ддуры.
— Ну не вешай, голуба, не вешай! — подбадривает Годковицкого и Ван Стипхоут. — А ты уж к какой-нибудь кадрился?
— Ккадрился, ддруже. Вв ккино.
— Ну и как? — любопытствуют оба приятеля.
— Отделала меня, ддруже.
— Отделала тебя? Как отделала?
— Ннормально, ддруже, ннормально.
— А ты как к ней кадрился?
— Щщипал ее.
— Знакомая твоя, что ли?
— Оттнюдь, ддруже.
Все трое приятелей гогочут — прямо закатываются смехом.
— А где она сидела? Рядом с тобой?