А на заводе чуть ли не каждый день происходит что-то новое.
3 декабря — капитуляция. Директор Поспишил, размышляя в своем кабинете, вдруг приходит к решению: а не буду-ка я гнаться за выполнением плана. Он вызывает товарища Пухлу и диктует письмо министру, в котором сообщает, что завод в этом году направит свои усилия на улучшение качества продукции; что же до количественных показателей, то они вряд ли будут достигнуты. И 5 декабря он вновь выступает с речью перед коллективом, как полководец перед армией, и сообщает ему о своем письме руководству.
Рене аж присвистнул, узнав об этом, — ошеломляющее впечатление на него производят даты. 26 ноября была суббота. Газета датируется субботней датой, по приходит из Ружомберка лишь в понедельник, то есть 28 ноября. Допустим, подали ее директору только 29 ноября — во вторник. А прочел он ее лишь 30 ноября — в среду. Иными словами, он держал газету в руках за три дня до принятого решения. И счел за благо выбрать из передовицы Рене одну из предлагаемых возможностей.
Однако и коллектив завода читал передовицу. И у коллектива была возможность выбора — но его выбор оказался совершенно иным, чем тот, что сделал директор.
Рене узнает, что коллектив завода вообще с решением директора не согласен, а занял позицию, которую Рене наметил в конце передовицы: добровольные коллективные усилия, всеобщий трудовой энтузиазм. Но кто же он, этот коллектив? Рене узнает, что его представляет не кто иной, как уже известный чемпион по выбиванию плана мастер Талига.
— Пришел он ко мне на другой день после выступления директора, — рассказывает Рене начальник смены Муха, — и доложил, что он, мол, поспрашивал людей на своем конвейере в свою смену, рискнули бы они и план выполнить, и качество дать, и люди якобы ответили ему, что да, мол, рискнули бы. Ну а кто ж бы не поддержал этой инициативы? Поддержали ее, провели опрос на конвейерах и получили результат: начиная с 7 декабря все производство переходит на ночные смены, но не так, как раньше, — то одна, то вторая: с этого дня обе смены будут чередоваться через шестнадцать часов. Все подсчитали, должно получиться!
И директор — как узнаёт Рене — пришел в неописуемый восторг: едва отослав министру одно письмо, шлет вдогонку другое, перечеркивающее первое. Вот на какие дела подвигла завод его передовица! Но Рене отчасти допускает и иное объяснение. Когда вышла его передовица, на заводе как раз проводилась серьезная ревизия сверху, она-то прежде всего и могла навести директора на мысль написать первое письмо. Что же касается мастера Талиги, то Рене хорошо знает, что это за птица. Какой уж там всеобщий трудовой энтузиазм, какие добровольные коллективные усилия?! Наверняка приказал, и баста.
Ход событий вызывает у Рене все более глубокомысленные раздумья. Ведь 6 декабря начинается нечто, чего Рене ни разу здесь не видывал; да и те, что работают здесь дольше Рене, даже те, что обретаются с самого начала телепроизводства, а то и вообще со дня пуска завода, все они твердят Рене одно — такого здесь еще не бывало.
Завод, и по числу работников, и по своей организационной структуре рассчитанный на две смены, переходит вдруг на непрерывку. Рене только диву дается: многие из этих женщин приходят на работу из деревень, затрачивая на дорогу не менее часа. Кроме того, на носу рождество, и у работниц под праздники наверняка домашних забот невпроворот. Значит, женщины, уходя в 6.00 с шестнадцатичасовой смены, даже днем лишены возможности выспаться, а в 22.00 вечера они снова уже на заводе и приступают к следующей шестнадцатичасовой. Так что ж получается — до конца года эти женщины вообще не будут спать? А почему? Неужели потому лишь, что растроганный директор, узнав от группы начальников и мастеров цехов об этом коллективном решении, пообещал всем работникам хорошие премии? Ну, сколько он может пообещать — ведь одних женщин тут свыше тысячи. К их зарплате самое большее можно прибавить сотни две крон. Неужели ради этого люди работают? Исключено. Так ради чего же? Мастера или начальники цехов их принудили? У этих-то, разумеется, премии будут побольше. Кто знает, возможно, они чуточку и поприжали работниц. Но ведь если бы женщины отказались, а у них для этого достаточно убедительных доводов, принудить их никто бы не смог. Так все-таки почему? Или, может, люди здесь привыкли повиноваться без рассуждений даже самым что ни на есть бессмысленным приказам? Неужто прав начальник производства, считающий, что на людей ничего, кроме плетки, не действует? Нет, это уж меньше всего похоже на правду. Тогда почему?