Он с опаской поглядывает на мать и нехотя наматывает леску на можжевеловую рогулину.
— Долго буду дожидаться? — понукает мать.
— Айн момент! — пробует шутить Владик.
Ставит удилище к повети и, поддергивая трусики, идет к сенцам. Мать ведет его в избу, показывает записку — ту самую, что Владик нашел в дупле.
— Кто писал?
— Не знаю…
Мать сощурила глаза, ехидно усмехается:
— И насчет патронов не знаешь? Где берешь их?
— Какие патроны? — притворно удивился Владик.
Мать не слушала, как Владик божился и оправдывался, сочиняя на ходу небылицу про злосчастную записку.
— На виселицу захотел, идол! И мать свою туда тянешь!
Она выдернула из брючишек желтый ремешок.
Вжикнул он над Владиковой смуглой спиной. Ужалил остро, как оса.
— Вот тебе за патроны! Вот! — приговаривает мать. — А это за наган!..
Горит у Владика спина, будто припекают ее чем-то горячим. А ремень все вжикает… Владик растерялся. Откуда ей известно про наган? Неужто Верещака узнал его?..
— Ты украл наган? — наседает мать. — Говори!
Признаться? Нет уж… Пускай всю кожу измочалит на спине, не скажет Владик.
Он увертывается от ремня, а сам все думает, что сказать матери, чтоб поверила. Сказать: «Честное пионерское, не брал»? Нет, пионерское тут нельзя…
— Молчишь? — допекает мать.
Изловчилась, приласкала поперек спины ребром ремня. Взвизгнул Владик от пекучей боли, прыгнул по-кошачьи на кровать и вдруг выкрикнул такие слова, которых у него и на уме-то не было:
— Я украл! Я…
Мать от неожиданности уронила ремень на пол, опустила руки. Она смотрела на Владика широко открытыми глазами. В них не было теперь давешней злости. Спросила упавшим голосом:
— Зачем он тебе?
— Верещаку убивать! — крикнул в запальчивости Владик.
— Ты с ума сошел… — В глазах у нее — растерянность и испуг.
— Ктитор — предатель! — Рыжие вихры натопорщились на Владиковой голове, как у молодого задиристого петушка.
Спохватился Владик, что выболтал сгоряча тайну. Клялись они с Санькой пионерской клятвой…
Следит Владик за рукой матери, ждет новых ударов. Приготовился увертываться…
Но мать почему-то сразу остыла. Села на стул и скрестила руки на груди. Смотрит на Владика растерянными глазами. Молчит. По щекам бегут слезы. Губы вздрагивают.
— Сынок. Сынок… Мал ты еще на такое дело…
Владик слез с кровати, схватил брючишки и, не оглядываясь, выскочил в сенцы.
Было уже за полночь, когда Кастусь услыхал бешеную стрельбу на железнодорожной насыпи. Так безалаберно стреляют только оккупанты: у них вдоволь боеприпасов. Партизаны обычно тратят патроны экономно, на ветер не пускают.
Стреляли как раз в той стороне, где разведчики нынче ночью должны были переправлять взрывчатку. Кастуся охватила тревога: «Напоролись на засаду…»
Раздвигая плечами кусты, он шел туда, где били взахлеб вражеские пулеметы, безумолку стрекотали автоматы.
Внезапно выстрелы смолкли, и зазвенела тугая, пропахшая хвоей тишина.
Кастусь пробирался наугад. Останавливался. Прислушивался. Впереди под чьими-то ногами затрещал валежник, кто-то приглушенно застонал. А через минуту на прогалине появилась знакомая кряжистая фигура.
Андрюшин нес кого-то на своей богатырской спине, озираясь по сторонам. Кастусь метнулся к нему. Тот был без фуражки, френч распахнут. Одной рукой он придерживал на широкой спине обмякшее тело, в другой нес ручной пулемет.
— Что случилось, Семен? — спросил Кастусь, хотя уже догадался, что произошло.
— Засада… В будке обходчика… — Андрюшин тяжело дышал, поэтому говорил запинаясь. — Реут убит… А Волнухина вот несу… Ранен…
«Убит Реут… Сережка Реут… Весельчак и балагур. Отчаянный разведчик…» — эта весть острой болью полоснула Кастуся по сердцу.
— Где убитого оставил?
— Недалече. В ельнике… Взрывчатка тоже там…
Андрюшин положил разведчика на траву, ощупал впотьмах рану на боку. Потом снял с себя нательную рубаху и разорвал ее на три широких лоскута.
Вдвоем с Кастусем они перевязали раненого Волнухина и положили его под елью. Заторопились к переезду: там, в темной чаще ельника, недалеко от просеки, остались мешки со взрывчаткой и труп товарища. Надо унести их подальше отсюда, в Лисий овраг. Сейчас же. Пока укрывает ночь. На рассвете немцы начнут прочесывать лес около переезда, и тогда не выберешься…
Только на исходе ночи они добрались до Лисьего оврага. Тут, поодаль от горелой березы, возле старого молчаливого дуба, вырыли тесаками могилу и похоронили разведчика.