Тогда Кира целует Руслана в щёку. Она даже ощущает, что пробивается щетина на его лице. Наверное, он брился вчера. Пахнет от него нормально, её не отталкивает ни запах парфюма, ни вкус кожи. Ненавязчивый аромат. Тело его в полуобъятии её рук, она не решается обвить его талию руками целиком или спрятать ладони в карманах его джинсов (“...это джинсы? Или брюки? Ничего не запомнила, блин…”).
Проходит несколько секунд и она чувствует, как он так же легко прикасается губами к её щеке. “Суховатые, немного жесткие”, - отмечает они мимоходом .
Вот и поздоровались.
Кира чувствует, как ей нервно, страшно, неуверенно. “Пожалуйста, только подыграй мне.. Или же сам веди сюжетную линию, а я присоединюсь”. Ей жутко даже подумать, что сейчас Руслан отодвинет её от себя и скажет “Ребят, ну всё, ну не могу я…”
Кире страшно, что он ее оттолкнёт. Пусть даже не по-настоящему, но ей хочется, чтобы он признал её, чтобы просто допустил мысль о том, что они вместе. Вдвоём.
Кира понимает какой-то частью своей души, что это бред. Ведь она не знает ничего об этом Руслане, она даже не разговаривала с ним, но хочет, чтобы он признал её равной себе, своей партнершей. На один вечер, пофигу. Своим близким человеком. Вот так - глядя в её глаза, поверив ей.
Кира ищет его взгляд после поцелуя. Смотрит. Они молчат. Она чувствует, что между ними нет расстояния, что его тело крепкое и сильное, что она невольно соприкасается с ним грудью, животом, а его рука лежит на её спине между лопаток. Это приятно. Он не переходит её границ, а пока ждёт.
Красивая сцена.
“Аплодисменты”, - думает Кира, а внутри у нее тревожно так, что невыносимо хочется содрать кожицу на пальце и этой болью привести себя в чувство.
ГЛАВА 3: актёрство не на Оскар
Кира и Инга курят в коридоре, хоть это и не сигареты, а электронные девайсы, они всё равно вышли из переговорной. Там почему-то не хочется курить, всё ещё сильна привычка выходить куда-то на открытое пространство, если в руке сигарета.
Но они курят айкос и ещё какую-то фруктовую фигню на полторы тысячи затяжек. Смеются обе, выпуская пар, на самом деле мечтая о настоящей сигаретке с табаком.
“А Инге пошёл бы мундштук. И шёлковый халат, и вообще начало века. Хотя ей всё идёт”, - задумчиво думает Кира, примеривая на подругу исторические образы и интерьерные обстоятельства.
Инга была уже хороша от виски, немного заваливалась на подругу, что-то лепетала и смеялась, начиная фразу и не заканчивая ее.
При этом агрессия и нежность к Кире лились из неё вперемешку, поэтому Кира уже просто стояла с неподвижным лицом. Брови слегка приподняты, губы влажные от постоянного прикусывания и облизывания. Девушка нервничала.
Она знала это состояние Инги, пришлось познакомиться. Оно могло перейти в истеричное, могло в молчание…
Однажды они выжрали ящик пива на двоих, и Инга рассказала, что её муж погиб. Она осталась одна, и ей захотелось изменить всё вокруг. И себя тоже.
И что её муж был любимый. А остальными она пользуется, потому что хочет. Потому что иногда ненавидит их всех.
Потому что иногда ненавидит себя.
Кира со временем после множества разговоров и рассказов Инги всё-таки поняла её, немного докопалась до причин, по которым та ведёт себя так. Вызывающе. Свободно. Наплевательски.
Чувство вины, будь оно неладно, заставляло Ингу наказывать себя за разрушение идеального тёплого образа жены, матери, возлюбленной. При этом сам этот образ ей немного жал, даже когда она была замужем. Невозможно было впихнуть её сущность исключительно в эти понятийные сферы, потому что она представляла собой намного больше, чем сумма этих слагаемых.
Но Инга упорно продолжала верить в то, что она плохая, и именно поэтому может вести себя как угодно. Плохо. И так по кругу, словно поезд по игрушечной железной дороге, ездила. Круг за кругом, круг за кругом. Лучше бы с путей сошла, ей-богу.
Кира помнила, какой истерикой кончился однажды их разговор, в котором она уговаривала подругу выставить из дома каких-то двоих парней, с комфортом расположившихся на кухне. Кира с отвращением представила, что они, собственно, хотят получить от Инги, или от их двоих.
А Инга сначала обозвала её идиоткой, сказала, чтоб не лезла в личную жизнь, а потом в ванной, не стесняясь, громко говорила, что она не ребёнок, о котором надо заботиться.