Остаток пути до дома она думала о том, сколько времени нужно человеку для того, чтобы свихнуться? Месяц? Неделя? День? А, может, одна лишь роковая минута, в течение которой происходит ужасное, разрушающее жизнь навсегда событие? И после этой минуты, как ни старайся, себя прежнего уже не собрать?
Она еще не сдалась, но уже изменилась. Потому что изменилось все вокруг – не ландшафт, не шахматная доска, но расстановка на ней фигур. Как быть тому, который всю жизнь был уверен, что у него есть три закадычных друга: Джон, Ларри и Флин, а тут вдруг небесный глас заявляет, что Джон, Ларри и Флин никогда не были твоими друзьями, что они вообще тебя не знают?
И знать не хотят.
Как быть человеку, который вот уже год жил на Лэйтонхилл драйв, 21, а вчера подошел к закрытым створкам ворот и увидел, что замок сменен? Как реагировать на осознание того, что твой любимый человек – тот самый человек, с которым ты породнился телом, душой, сознанием, эмоциями, – вдруг перестал узнавать твое лицо?
Лайзе казалось, она падает. Что почва под ногами – не более чем дешевая жалкая иллюзия, призванная поверить в правдоподобность ее нового существования, что все эти люди, деревья, здания, дороги, машины – все это вымышленный и наскоро выстроенный Порталом мир, выстроенный с одной целью – лишить ее душевного равновесия. Сейчас и навсегда.
Что ж, она его лишилась и, кажется, надолго.
Она не помнила, зачем забрела в винный магазин и почему так долго смотрела на пузатые бутылки, неспособная выбрать какую-то одну. Не помнила ни подозрительного взгляда продавца, с удивлением и неприязнью разглядывающего ее грязные штаны; не помнила ни того, о чем думала, стоя в полутемном зале, ни того, как расплачивалась за покупку. Помнила лишь, что ее дальнейший путь домой сопровождала зажатая пальцами за горло, словно ненавистный пленник, бутылка шампанского.
Почему шампанского? Этого она тоже не знала.
Консьерж, глядя на прошедшего мимо и погруженного в невеселые думы жильца, вслух здороваться не стал – задумчиво поскреб пальцами щеку и вернулся к чтению газеты.
Одно дело, когда меняешь жизненные события сам, например, говоришь Джону: «Ты больше не мой друг!», и тот, обиженный, злой и мрачный, уходит. В этом случае все понятно: налицо очевидная связь между твоим собственным действием и результатом. Сам отправил товарища прочь – сам увидел в дверном проеме его спину. Точно так же с остальным: когда говоришь прохожему на улице гадость, тот огрызается в ответ; когда ленишься на работе, теряешь премиальные; когда перестаешь общаться с приятелями, они постепенно перестают общаться с тобой. Не все, но перестают. Наверное.
Но что такого сделала Лайза, чтобы получить то, что получила? Неправильно связала между собой два слова – «домой» и «назад»? Не совсем корректно выстроила формулировку внутри проклятой будки? Ошиблась при озвучивании собственного желания?
Да, она произнесла слово «назад» - ошибка, фатальное совпадение, нелепость, - но ведь она совсем не просила кидать ее во времени. Не ныла: «Пусть друзья меня забудут, пусть Мак меня никогда не вспомнит! Смените на моей двери замки, и пусть я снова буду жить на старом месте…» Оно бы и неплохо, если бы Портал послушался и сделал так, как она просила, НО ВЕДЬ ОНА ВСЕГО ЭТОГО НЕ ПРОСИЛА! Не умоляла переместить ее на год в прошлое, не требовала от судьбы повернуть время вспять и уж точно не просила переодевать ее в эти чертовы… чертовы тряпки…
В белой фарфоровой кружке пузырилось шампанское. Вкус праздника в день разрухи.
Когда черное успело стать белым, а белое черным? И куда, ударившись о потолок, улетела пробка? За шкаф?
К черту…
Она всего лишь хотела выйти на улицу и пойти домой. К Маку, к прежней жизни. Она хотела такой малости – уверенности в собственном выборе, правильности решений, стабильности. Простой стабильности – это что, так много? Стабильности, черт подери! Когда сказал – хочу выйти на улицу, и вышел на ту же улицу. ТУ ЖЕ УЛИЦУ. В то же время. В тот же день и год. Всего лишь.
Хуже всего, что она никак не могла перестать себя жалеть. Сидела на подоконнике у раскрытого окна, смотрела вниз на мирно шелестящие кроны деревьев, на залитую солнцем дорогу, на пешеходов – на их спокойную размеренную ходьбу (не как у нее с влачением ставших слишком тяжелых ног), на их лица без выражения налипшей на них вечной скорби – слушала изредка сигналящие друг другу «эй, друг, уступи дорогу!» машины и тонула в бескрайнем, невидимом глазу океане отчаяния.
Да, небо наказывает нерадивых людей за проступки. Существует Карма – плата за ошибки, существует Высшая Система правосудия – та, что где-то далеко, много выше Комиссии, много выше всех человеческих представлений о сущем, - но почему ее, Лайзу, наказали, кажется, сразу за все? За все когда-либо совершенные грехи?
А как еще это воспринимать? Она не подвернула ногу, не лишилась ценного клиента, не потеряла контракт на полмиллиона долларов, не поругалась с подругой. Нет, она потеряла сразу все – и себя, и Мака. Все, чем жила, чем дышала и чем дорожила.
Глупо. И очень обидно.
И теперь она одна. Может делать все, что угодно, может быть кем угодно. Стать алкоголиком или не стать им (кому какое дело?), может пойти гулять на улицу или сутками лежать на диване, может выйти на прежнюю работу, а может сменить ее к чертовой матери на совсем другую, любимую или нет (хорошую, высокооплачиваемую, тупую, ненужную) работу. Она может уехать в другой город, и никто не заметит. Никто не позвонит, не спросит «куда ты потерялась, принцесса?», не посмотрит невидимым взглядом в спину, не заберет.
Потому что больше нет его – охотника. Некому смотреть, некому приезжать, некому забирать.
Шампанское из бутылки порция за порцией перемещалось в кружку; бормотал о своем город, шелестели кроны. Ясное голубое со всполохами оранжевого небо, прекрасная погода, солнце, тянущее за собой скорый закат и тихий вечер.
Что будет, если человек очень долго взбирался вверх по крутой лестнице, а потом неожиданно упал с нее – поскользнулся и скатился до самого низа? Полезет ли он по той же лестнице вновь? Или решит, что оно того не стоит? Выберет другую лестницу – такую, чтобы отличалась ступенями или перилами – и возобновит попытки? И сколько раз можно взбираться, не жалея себя, на одну и ту же гору? Сколько? Сколько…
Позвонить бы Элли, поплакаться на плече, выпить бы вместе, но та не помнит событий последнего года. А если еще хоть раз прозвучит вопрос «Ты уверена, что тебе все это не приснилось?», Лайза точно стукнет кулаком куда придется. И хорошо, если по дивану или, в крайнем случае, в стену.
В шипящее шампанское закапали злые соленые слезы.