Когда Панков и Митя вошли в кабинет Фокина, здесь были Жилин и вновь назначенный Москвой командир бригады, бывший полковник генштаба, чех Конюка.
Фокин у окна, держа одной рукой перед глазами железные очки, читал какую-то листовку. Оглянувшись на вошедших, сразу обратился к ним:
— Какое настроение в полках? Кто там командует?
— Настроение буйное. Офицеры в стороне, штатские распоряжаются, — хмуро отвечал Панков.
— Еще вчера, на митинге, поначалу никакой враждебности не было, — вмешался Жилин. — А сегодня днем Панкова Семена, когда влез на повозку — к порядку призвать, чуть самосудом не убили. Разграбили оружейный склад, кладовые... Сорганизовали их за ночь!
Фокин бросил листовку на стол.
— Коллективное творчество! Все тут — и эсеры, и анархисты, и еще кое-кто. — Он протер очки, спрятал в футляр, щелкнул крышкой. — Провокация готовилась заранее. Все говорит о заговоре. Цель ясна — захватить город и сдать Деникину. Будем держать оборону по Десне. Пулеметную роту направьте к Черному мосту.
Жилин кивнул и вышел. Некоторое время все молчали. На улице кто-то звонко, срываясь на высокой ноте, скомандовал: «Становись!»
— Агитация имела успех потому, что мы оттолкнули от себя середняка, — обратился Фокин к Панкову, наблюдавшему из окна, как строятся пулеметчики. — Ведь дезертир — это середняк. А ты говоришь, не пускать его в комбеды.
Митя вспомнил, что действительно несколько дней назад Панков говорил об этом Фокину.
— Съезд определит позицию по крестьянству, — примирительно отозвался Панков.
— Да как я на съезд поеду, как Ильичу в глаза посмотрю, когда у нас тут под боком этакое! — взволнованно воскликнул Фокин.
Вошел Александр Медведев. Он был бледен и хромал больше обычного. Еще с порога сказал:
— Гарусова убили сами анархисты! Точно установлено. Для провокации свалили на нас.
— А за что? — спросил Фокин.
— За то, что оставался порядочным человеком, — буркнул Александр и, не выдержав, закричал: — Я требую, чтобы губком санкционировал поголовный арест анархистов по всей губернии! Немедленно!
— И все-таки, Александр, такого указания я лично не дам, — сказал Фокин. — Соберем комитет, обсудим...
— Да сейчас-то что делать? — прервал его Александр.
Фокин вскинул на него свои ясные голубые глаза:
— Сейчас бороться в первую очередь путем переубеждения крестьянских масс. А репрессии против анархистов — это второстепенно.
— Игнат Иванович прав, — сказал Жилин. — Я поеду в казармы, поговорю с народом.
— Добро! — обрадовался Фокин. — Пусть они знают, что оборону мы держать будем. И меньшевиков, эсеров, анархистов обезвреживать тоже будем. Но тех, кто виноват. Не поголовно, Александр, — твердо заключил он. Вздохнул: — Пойду давать телеграмму в Орел и в Москву, — и вышел.
— Вот как довелось вам принимать бригаду! — с горечью обратился Жилин к полковнику.
— Ничего, я приму ее, — невозмутимо ответил полковник, и его некрасивое сильное лицо с тяжелой лошадиной челюстью озарилось обаятельной улыбкой. — Приму обязательно.
Жилин с интересом поглядел на него, задумчиво кивнул головой.
— Да, мы еще повоюем вместе.
— А ты что здесь? — вдруг заметил Александр брата.
— У меня направление в бригаду... — замялся Митя.
— Куда ж теперь, — развел руками Жилин, но, увидев огорчение на Митином лице, хлопнул его по плечу: — Ладно, оставайся пока при мне! Для поручений. — И повернулся к Конюке. — Товарищ комбриг, ночевать будем в штабе. С утра поеду к полкам.
Белый дым с шумом вырывался из трубы, в его разрывах ослепительно синело весеннее небо. Ошалелые сороки в панике срывались из-под колес. Жилин стоял у двери, рядом с машинистом, собранный, спокойный. Митя испытывал счастье от этой быстрой езды, от того, что он рядом с человеком, которого в Брянске называют «железным комиссаром», от предвкушения опасности.
Показались первые строения военного городка.
— Гляди, они заставу выставили, — крикнул Жилин машинисту. — Останови-ка там!
В будке было еще трое рабочих. Они подошли к двери, осторожно оттирая Жилина, чтобы выйти первыми.
— Не суетись, ребята, — отстраняя их, строго сказал Жилин и встал на ступеньку. — Товарищи красноармейцы! — воскликнул он, и в голосе его прозвенела такая уверенность и сила, что Митя сразу успокоился. — Когда месяц назад московские рабочие послали меня к вам...