— Кто такие? — спросил он удивленно. — Куда вы собрались, уважаемые? Что вам дома не сидится?
Он вел себя, как блатной, этот человек.
Золотаренко оттер Рахубу плечом.
— Добрые граждане! — сказал он проникновенно. — Отпустите с миром, доктора веду к жинке, помирает совсем.
— Доктора?..
Светя фонариком, человек в кепке оглядел прочные сапоги Рахубы, его синюю куртку военного покроя, в отворотах которой виднелась мятая украинская рубаха, и широкие, слегка обвислые плечи.
— Что ты мне вкручиваешь? — проговорил он. — Какой же это доктор! Или я докторов не видел?
— Я действительно врач, — сказал Рахуба, — недавно из армии.
— Ой ли! — Человек в кепке недоверчиво покачал головой. — А что у вас в карманах, гражданин доктор? Может быть, что-нибудь стоящее? Так лучше отдайте мне, а то вас непременно ограбят: Одесса — это такой город!
— Есть немного денег, — сказал Рахуба. — Возьмите, если надо.
Он достал из карманов несколько бумажек. Не взглянув на деньги, человек в кепке шагнул ближе и вдруг привычным движением провел ладонями по груди Рахубы.
— А это что такое? — спросил он, нащупав что-то плотное под сукном куртки.
— Пусти, это инструмент, — ответил Рахуба.
— А ну покажь! — потребовал тот.
И тогда, резко стряхнув с себя его руки, Рахуба бросился а сторону. Дальнейшее происходило быстро и в полном молчании. Кто-то успел подставить Рахубе ногу, он растянулся на земле, а когда вскочил, на него накинулись сразу трое.
Рахуба отбивался отчаянно. Это был недюжинно сильный человек, и драться он умел. В темноте слышались хриплое и прерывистое дыхание, тупые шлепки ударов.
В самый разгар потасовки кто-то крикнул:
— Облава!
И вслед за тем на соседней улице пронзительно затрещал милицейский свисток.
В одно мгновение улица опустела: нападающие будто испарились.
Золотаренко подскочил к Рахубе.
— Бежим! Скорее!..
Рахуба сидел на мостовой, держась за колено. Он хотел было встать, но тут же, охнув, снова опустился на землю.
— Нога…
Свистки приближались. Подхватив Рахубу под мышки, Золотаренко оттащил его в ближайшую подворотню. Мимо, тяжело дыша, протопали милиционеры. Когда шаги их затихли в стороне Греческого базара, Золотаренко встревоженно зашептал:
— Как бы не вернулись! Идти-то вы сможете?
— Далеко еще?
— Далеко! До Пересыпского моста.
Рахуба, кряхтя, растер колено. Отдышавшись, он поднялся и, держась за стену, сделал несколько шагов.
— М-м, дьявольщина!.. Нет, не дойду!
— Куда же теперь? — растерянно шептал Золотаренко. — Мне вон тоже руку рассадили, пиджак в клочья!..
— Дай плечо — опереться, — проговорил Рахуба, — назад пойдем! — И он выматерился сквозь зубы, кляня одесских налетчиков и собственное невезение.
Так, в самом начале своего рейда, эмиссар белогвардейского “Союза освобождения России” был вынужден прочно осесть на квартире наборщика Валерьяна Золотаренко.
Нога Рахубы отекла и болела нестерпимо.
— Должно, трещина у вас в кости, — высказал предположение Золотаренко. — Хотите, врача позову? Есть один по соседству. Скажем, родственник приехал…
Рахуба отказался. Боль пугала его меньше, чем разоблачение.
Он сидел в тесной кухонной кладовке, прикладывал к ноге холодные компрессы. Встрепанный, обросший черной щетиной, он удивительно напоминал попавшего в капкан зверя…
Вечером он велел Золотаренко сходить к руководителю его “пятерки” и, если будет возможно, привести его сюда.
Золотаренко ушел и через два часа ввалился в кладовку, бледный, с искаженным лицом, не сел — рухнул на топчан. Придя в себя, рассказал следующее.
Три дня назад к руководителю его “пятерки” — Миронову — явился кто-то из “центра”. Миронов оставил его ночевать, и в ту же ночь явку накрыла чека. Когда чекисты окружили дом, Миронов и его гость стали уходить по крышам. Чекисты открыли огонь и ухлопали обоих. Во дворе до сих пор засада. Золотаренко повезло: в квартале от дома он встретил мироновского дворника — своего человека, и тот предупредил его.
— Миронов живой?
— Убит Миронов! И тот, второй, тоже! Дворник сам помогал их на извозчика укладывать. Говорит, прямо в висок…
Рахуба откинулся на груду мягкого тряпья, сложенного за спиной, с минуту молчал, раздумывая, — на лбу у него вздулась толстая вертикальная складка — и вдруг процедил сквозь зубы грязное ругательство.
— …Положеньице… Одно к другому, как нарочно!..