Итак, Федор был осужден народным судом одного из районов Ленинграда за незаконное изготовление карамели. Теперь мы могли не опасаться, что он скроется, уйдет от нас или натворит злых дел. Но и будучи в тюрьме, он продолжал маскироваться под обыкновенного мелкого жулика. А мы уже знали, что перед нами государственный преступник куда большего масштаба. Но ведь это надо было доказать! Гришаевым занялась другая группа наших товарищей…
Седой высокий человек, старый коммунист, чекист школы Феликса Дзержинского, говорит мне со вздохом:
— О, у этого типа, Гришаева, руки были по локоть в крови… Вот вам Алексей Михайлович расскажет, каков был этот враг и как он боролся с нами.
Алексей Михайлович стал работать следователем после Великой Отечественной войны. До тех пор воевал на многих фронтах, прошел много трудных дорог, окончил войну на Востоке. Человек он энергичный, живого ума, увлекающийся делом, большой работоспособности и настойчивости; он много месяцев распутывал дело Гришаева. Я спросила Алексея Михайловича:
— Наверное, он вас жестоко ненавидел, зная, что судьба его зависит от вас, как от следователя?
Алексей Михайлович ответил быстро, наверное, давно пришел к такому выводу:
— Нет, он ненавидел во мне больше всего коммуниста… Как вам и говорили, когда я начал следствие о прошлом Гришаева, в общем-то было известно многое, но кое-что требовало выяснения, и он надеялся, что сумеет обмануть нас, избежать возмездия. А прошлое его было страшным…
8
В осенние месяцы 1941 года по лесам северо-западных областей нашей страны брели отдельные группы бойцов, отставших от своих частей; одним удавалось с боем пробиться к своим, другие оказывались в фашистском плену.
Пленных заставляли восстанавливать взорванные мосты, подвозить снаряды, копать землянки — труд был непосильным, еда — впроголодь. Ночью в бараках шли тихие разговоры: «Что делается? Где наши? Говорят, немцы скоро будут в Москве. Говорят — войне через месяц конец. Говорят…» Говорили многое. Не все понимали, что слухи эти распространяются среди военнопленных намеренно. Приходили к ним немецкие офицеры, вербовали в разведывательные школы.
В школах жизнь была размерена по часам и минутам: побудка, гимнастика, еда, занятия, сон… Думать некогда. День за днем, день за днем. «А Москву-то, ребята, немец не взял? Может, того, зря мы сюда сунулись? Может, попробовать домой?» — «Давай двигай, храбрый какой… Нет, такая уж у нас судьба. Сами полезли».
Среди этих смятенных душ, прозябавших в вечном предчувствии возмездия, заметно выделялся один. Ходил он с поднятой головой, смело глядел всем в глаза, усмехался своей однобокой дьявольской усмешечкой:
«Чего трясетесь? Эх вы, серятинка, скотинка…» Сам себя он не считал ни серятинкой, ни скотинкой. Немецкое начальство почуяло в нем нужного человека. Его не утруждали черной работой, не назначали в караул. Вскоре перевели из тихой школы в латвийском местечке Вяцати в другую, где готовили группы для заброски в советский тыл. Там нужны были люди, обладающие инициативой, находчивостью. Он обладал этими качествами. Но ни одно из них не было использовано им для того, чтобы бежать из школы или из Риги, по которой разгуливал он свободно, без охраны. Он сам потребовал, чтобы его отправили поскорей в разведку немецкой армии в Псков. Ему не терпелось «заняться дедом»…
И вот спустя семнадцать лет после этих событий ему, Федору Гришаеву, задают вопрос:
— Расскажите о вашей службе в немецкой армии.
Узнали! Не удалось скрыться под личиной «кустаря-одиночки», не поверили, что он, якобы плененный в Смоленске, всю войну проработал в лагерях и только после этого «освободился от рабского труда». Знают, что сам сдался в плен. Что ж, отрицать этого он не станет. Он расскажет, пожалуйста… Часть, в которой он «обстоятельствами вынужден был служить», была пехотная, стрелковая. Держала оборону против советских войск. Он был «лишь солдатом». Охотно и подробно он называет район действий этой части: Старая Русса, Холм… Но одно слово ни разу не срывается с губ его, и когда ему произносят это слово в упор, он задумывается, как бы припоминая: партизаны?