— Да, партизаны, — терпеливо повторяет Алексей Михайлович. — Принимали вы участие в действиях против партизан?
— Наверное, принимал, — говорит он осторожно.
— Почему наверное?
Тут он принимается рассуждать вслух: поскольку это был глубокий тыл, то, наверное, небольшие группы вооруженных лиц — это и были партизаны. Поэтому он полагает…
Алексея Михайловича подмывает крикнуть ему в лицо, что «полагать» тут нечего, незачем ломать комедию. Но советский процессуальный кодекс не разрешает следователю ни кричать, ни возмущаться. А подследственный пытается уверить его, «что… никто из окончивших разведывательную школу не знал, что из себя представляют партизаны. Когда мы ехали в этот край, никто не объяснил нам, что мы можем подвергнуться опасности нападения и будем обстреляны. И все мы были в недоумении».
Скажите, какая наивность! Ведь Алексею Михайловичу уже известно, что Гришаев, поехал в Партизанский край по специальному заданию в составе карательной экспедиции численностью около двухсот человек. И везли они с собой боеприпасы, оружие, радиостанцию, рулоны карт… Гришаев не отрицает: да, ехали. Он даже ссылается на литературный источник — книгу «Тюриковская операция». Но цель экспедиции якобы была ему неизвестна. На очной ставке со своим ближайшим помощником он говорит: «Не знаю. Никогда не видел этого человека. Свидетель рассказывает какой-то роман». «Роман» он пытается сочинить сам в своих собственноручных показаниях.
Партизаны ушли из «клещей», в которые попробовали их захватить, и под вечер в деревне Яски. встретили карателей пулеметным огнем. А когда каратели вынуждены были возвратиться в деревню Тюриково, партизаны нагрянули ночью, уничтожили около ста человек, захватили обоз, радиостанцию…
Повествуя в минорных тонах об этом разгроме карательного отряда, Федор Гришаев, этот прожженный бандит, отмеченный за особые заслуги еще в разведывательной школе, не может удержаться: «Вошли партизаны и стали выбивать высокомерие и дурь из тех, кто так глупо подставил людей под уничтожение». Это — уже в адрес немцев, в адрес предателя Спицкого, начальника отряда.
Что это? Через семнадцать лет Гришаев переоценивает события? Ничего подобного. Он сожалеет, что не сам был начальником, уж он-то не подставил бы «людей» под партизанские пули! А партизан он попутно старается очернить как только может: «Были убиты виновные и невиновные… Один солдат выскочил из дома в одном белье и обратился к партизанам с вопросом: что такое, что случилось? — и получил в ответ пулю».
Ах, бедненький, наивный каратель!
Но сам Гришаев был не из тех, кого застают врасплох. Притаившись за углом дома, он подслушал партизанский пароль и отзыв, а затем под прикрытием стелющегося дыма прополз канавами и кустарниками в другую деревню, где расположилась на ночлег часть отряда Спицкого. «Уже занималась утренняя заря…» — повествует он меланхолично, видимо удовлетворенный просмотром только что написанных страниц: нигде в них не сказано, что сам он убивал партизан.
Своими «операциями», только некоторыми, «бескровными», Гришаев не прочь и похвалиться: он проехал по деревне, где находился штаб партизанского отряда, у всех на виду: «Каждый думал, что мы партизаны». Он ловко обманул партизан, спасая жизнь немцу из своей группы: «Мы сказали, что это наш пленный и он нам нужен». По пути, когда их обстреляли, «мы быстро заехали за гору», опять-таки без единого выстрела, заметьте!
Алексей Михайлович прослеживает по карте извилистый путь этой спугнутой стаи волков. Вот деревня, в которой трое коммунистов провели митинг, а крестьянки собрали продукты для детей осажденного Ленинграда. Сюда ворвалась группа Гришаева, открыла по женщинам стрельбу; был убит коммунист Воробьев, а его товарища, истекающего кровью, перевернули на спину, заглянули в лицо и выстрелили еще раз… Чудом человек этот остался жив. И вот перед Алексеем Михайловичем лежат его показания… Что скажет Гришаев?
«Служба наша заключалась только в разведывательных функциях, — пишет Гришаев. — Нигде ни одна моя разведка не нанесла поражения партизанам. Я давал им возможность уйти без боя, не занимая их пути отхода, руководствуясь принципом: «не трогай меня, я не трону тебя». Кроме двух случаев, когда волей необходимости пришлось открыть по партизанам огонь».
Только два случая! Два — за шестнадцать месяцев службы в карательном батальоне! Ну, не сама ли гуманность говорит устами этого человека? Ведь он продолжает утверждать, что вынужден был служить немцам «волею обстоятельств».