Может быть, предчувствия тоже не арийский признак? Черт возьми, это может довести до сумасшествия! После каждой встречи с начальством копаешься в самом себе, выискиваешь свойства низшей расы…
И снова разматывается в памяти гауптмана — словно затрепанная лента кинохроники — недавний разговор с начальством в Пскове.
— У вас, вероятно, прелестно на Сиверской, — сказал генерал. — Там ведь курортная местность, если не ошибаюсь.
Курортная местность! Это тоже неспроста, Тон у генерала любезный, даже ласковый, он умеет подсластить пилюлю. Курорт, мол, распустились там…
— Для меня отнюдь не курорт, господин генерал, — ответил Фиш, не сдерживая обиды.
— Что с вами? — услышал он. — Вы комок нервов! Хотя я понимаю, неудачи не могут не влиять на психику, но необходима стойкость, гауптман. Иначе мы никогда не вылезем из неудач.
Ишь, старая лиса! Опять намек, прозрачный намек на моральную неполноценность, на дурную кровь. И вообще… Как будто на других пунктах все обстоит превосходно и только у него, гауптмана Фиша, на Сиверской, провалы. Да, заброски терпели фиаско, агенты не вернулись, угодили к чекистам. Случай далеко не единственный на фронте.
— Вы уяснили себе серьезность задачи, гауптман?
Ого, еще бы! Когда тебе твердят чуть ли не каждый день. Но генерал доставил себе удовольствие: еще раз подвел к карте. Ему нравится стоять у карты в позе стратега, размахивать руками. Ему чудится, что он подавляет подчиненного своей зоркостью, своим глубоким проникновением в замыслы фюрера.
Короче говоря, все сводится к Давыдову. Если Давыдов не вывезет, тогда можно слететь и с этой должности.
— На Давыдова я рассчитываю твердо, — сказал Фиш, — он достаточно проверен. На фоне наличного человеческого материала выглядит весьма обнадеживающе. Я знаю русских, господин генерал, и надеюсь…
Генерал поморщился. Так всегда… Все равно он, гауптман Фиш, не устанет повторять. Кто лучше его знает русских? Пускай поищут…
— Давыдов природный разведчик, — продолжал гауптман, — его качества… Я докладывал вам, он натура сложившаяся, характер ровный, уравновешенный. А главное— не угодничает, не бросает громких фраз. В русском языке есть слово «степенность», оно переводится с трудом…
Он закусил губу. Этого не следовало говорить. Немецкий язык так богат, что позволяет перевести все, что угодно. К счастью, генерал как будто не обратил внимания.
— Вы сообщили Давыдову?
— Так точно.
— Как он принял новость? Это очень важный момент, вы понимаете.
— Совершенно верно, господин генерал. Я объявил ему без всяких вступлений, преподнес сюрприз.
— И что же?
— Смутился, оробел немного… Но без паники. Его беспокоит качество документов.
— Хорошо, гауптман, — сказал генерал, — хорошо, что его беспокоит качество документов.
Фиш провел в кабинете генерала больше часа. Надо было уточнить место заброски, время. Генерал влезал во все детали. Дотошный старик, из ревностных служак старші школы. Звезд с неба не хватает, но усерден до обморока.
Послушать его, судьба всей группы «Норд» зависит теперь от пункта на Сиверской. Правда, участок важный, отрицать нельзя.
Ну, Давыдов, на тебя надежда!
Забыть фамилию Никулин, привыкнуть к новой фамилии Давыдов, данной в разведшколе, было не так уж трудно.
Несложно было и усваивать науки — топографию, технику шпионской связи, структуру советской разведки, которую предстояло перехитрить.
Давыдов на поверку не опаздывал, исправно пел по утрам на плацу «Боже, царя храни», а на занятиях не отставал, но и не вырывался вперед.
Привык Давыдов к Спасову, сожителю по комнате, узколицему, с нечистой, грязно-серой сединой, охотнику до тягучих, надрывных бесед по душам за шнапсом. Привык к разбитной, нарочито веселой Алевтине, зазывавшей к себе на вечеринки. Привык, знал, как себя держать с ними. Видел, что и Спасов, и Алевтина, и шофер Иван, и все их собутыльники — осведомители Фиша. Выпивая с ним, расспрашивая, они проверяют его, Давыдова, стараются поймать врасплох, обнаружить скрытое.
— Слышь, большевики блокаду прорвали, — разглагольствовал Спасов. — Чего доброго, до нас доберутся. Поймают нас с тобой, что тогда?
— Ерунда, — говорил Давыдов, — все равно Питер в осаде.
Никулин-лагерник, тот в политических дискуссиях не участвовал, отмахивался 'от них, как человек, придавленный поражением, голодом. Давыдов — верный сторонник фюрера. Давыдов — за Россию без большевиков.