Она прижалась лбом к его плечу.
— Я так боялась, что сегодня… что уже сегодня всё решится без меня… — голос её прерывался. — А теперь… я даже не знаю, радоваться или бояться дальше.
— Радоваться тому, что есть шанс. Бояться всегда успеем, — ответил он спокойно. — У нас есть время бороться, а значит, есть надежда.
Лера подняла взгляд на него — глаза красные, но уже с улыбкой сквозь слёзы.
— Ты правда не жалеешь, что всё это на тебя свалилось?
Никита чуть улыбнулся, смахнул большим пальцем слезу с её щеки.
— Если честно, я жалею только об одном: что не могу забрать твою боль себе. Всё остальное — не страшно.
Эти слова прозвучали просто, и от этого Лере стало ещё теплее и больнее одновременно. Она потянулась и крепче сжала его руку, будто проверяя, что он действительно рядом и не исчезнет.
Сквозь жалюзи пробился первый золотистый луч солнца и лёг на их переплетённые пальцы. Лера посмотрела на это пятно света и вдруг почувствовала, что в груди становится чуть легче дышать.
— Спасибо, — сказала она едва слышно.
— За что?
— За то, что ты тут.
Он ничего не ответил — только улыбнулся ей и сжал её руку чуть крепче, чем обычно.
В этот момент в палате было тихо, но эта тишина уже не пугала: в ней было место и для страха, и для надежды — для них двоих.
Ночь в больнице всегда приходит незаметно: сначала тускнеет дневной свет за окном, потом гасятся лампы в коридоре, и остаётся только жёлтый полумрак дежурных светильников под потолком. Всё вокруг словно замирает — слышно лишь, как где-то далеко гудит лифт и кто-то из медсестёр перекатывает тележку с лекарствами.
Лера не спала. Боль к вечеру вернулась лёгкой тянущей нотой — не резкая, но постоянная, и из-за неё сон ускользал, как вода сквозь пальцы. Она лежала на боку, глядя в окно, где за стеклом висела чёрная ночь с редкими огоньками фонарей.
Никита устроился на стуле у её кровати. Он сказал, что просто посидит рядом, пока она не заснёт, но прошёл уже час, а они оба молчали. Он сидел, подперев щёку рукой, и казался уставшим, но бодрствовал — взгляд всё время был направлен на неё, словно проверял, всё ли с ней в порядке.
— Ты не спишь? — наконец шепнула Лера, не поворачиваясь.
— Нет, — ответил он так же тихо. — А ты?
— Не получается.
Она сделала паузу, потом тихо добавила:
— Болит снова… но уже терпимо.
Он встал, поправил ей плед, осторожно провёл ладонью по её волосам.
— Потерпи чуть-чуть. Если станет хуже — позовём сестру.
Лера кивнула. Несколько секунд в палате снова царила тишина, пока она не выдохнула то, что крутила весь день:
— Никит… ты не уйдёшь от меня?
Он чуть удивился вопросу:
— Куда мне уходить?
— Ну… — она всё-таки повернула к нему голову. — Я вижу, как тебе тяжело. Врач сказал, что лечение долгое, что всё может быть не так просто. Может, ты… устанешь.
Он опустил взгляд, будто подбирая слова, потом сел на край кровати, чтобы быть ближе.
— Слушай, — сказал негромко, но уверенно. — Мне страшно только за тебя, не за себя. Не за то, что придётся сидеть в очередях или ночевать на этих стульях. Я боюсь, что тебе будет больно. Но уйти из-за этого — даже мыслей таких нет.
Лера отвела глаза к потолку.
— Просто… раньше, когда у меня были проблемы со здоровьем, мать забивала на меня. Потому что я была для нёё обузой, плюс ей было тяжело воткнуть меня в своей расписание пьянок.
Никита замолчал на мгновение, а потом протянул руку и накрыл её ладонь своей.
— Я не она. И ты не обуза. Я здесь, потому что хочу быть здесь.
Она улыбнулась слабой, благодарной улыбкой и чуть крепче сжала его пальцы.
— Спасибо… что не жалеешь, — сказала Лера едва слышно.
Они сидели так — руки переплетены, глаза привыкли к полумраку, дыхание стало ровнее. Где-то в коридоре щёлкнула дверь — дежурная медсестра проверяла палаты, но им казалось, что весь мир сузился до этого маленького пространства между двумя стульями и кроватью.
— Попробуй заснуть, — шепнул Никита. — Завтра будет легче.
— А ты?
— Я останусь.
Лера закрыла глаза, чувствуя, как его большой палец медленно поглаживает её ладонь — этот ритм был спокойным и убаюкивающим.
Через некоторое время дыхание её стало ровным. Никита всё ещё сидел, наблюдая за её лицом — таким уставшим и в то же время удивительно спокойным во сне. Он едва заметно наклонился и прошептал: