Никита остановился у двери.
— Я подожду здесь.
— Знаю.
Она смотрела на него, пытаясь запомнить каждую черту лица. Странно, но именно в этот момент ей захотелось улыбнуться.
— Не смей волноваться больше меня, ладно?
— Поздно, — ответил он, и в уголках его глаз мелькнула боль. — Я тебя очень сильно люблю, малышка, всё будет хорошо. Я буду рядом, когда ты проснёшься.
Она вошла в палату. Дверь закрылась тихо, но для Никиты этот звук прозвучал слишком громко.
Он остался в коридоре — один, среди белых стен и гулких шагов медперсонала. Сел на скамейку, сцепил руки. Ему казалось, что всё пространство больницы держится на одном дыхании — и если он вдохнёт слишком глубоко, всё рухнет. А за дверью, где была Лера, начался другой отсчёт времени.
Палата была почти пустой: две кровати, белые стены и окно, выходящее на двор, где серый снег слежался в комки. На подоконнике стояла кружка с водой, и в воде плавала полоска света от лампы — зыбкая, будто дышащая.
Лера сидела на кровати, скрестив руки на коленях. На ней был лёгкий халат, и от прикосновения ткани к коже становилось прохладно. Она слышала, как за стеной кто-то разговаривает, смеётся, открывает шкафы, — обычная больничная жизнь, но ей казалось, что всё это происходит где-то далеко.
Она смотрела на окно: снег шёл лениво, крупными хлопьями, словно время там, за стеклом, текло медленнее. Внутри — другое время: резкое, звенящее. Оно не тянулось и не бежало, оно стояло.
Через некоторое время дверь приоткрылась, и вошёл Никита.
— Тебя пустили? Ах, здесь же платная больница.
— На минуту, — ответил он. — Сказали, что скоро позовут. Я уговорил врача, сказал, что не могу оставить свою любимую без объятий и поцелуя.
Он сел рядом, молчание легло между ними, плотное, но не холодное. Они просто сидели, слушая гул за стеной, где ходили медсёстры, перекатывались колёса каталок, щёлкали замки дверей. Никита медленно положил свою ладонь на плечо Леры, а затем крепко обнял её.
— У нас обязательно будет семья, у нас будут детки.
— Никит...
— Подожди, я хочу, чтобы ты знала — не важно, сама ты родишь или нет. Я тебя не брошу. Мы пройдём всё это вместе.
— Я тоже тебя люблю, — ответила Лера сквозь слёзы.
Он взял её руку. Пальцы были холодные, но он не отпустил.
— Ты моя семья, Лер.
Она кивнула. Где-то внутри у неё вспыхнуло воспоминание: лес, домик, шишка на подоконнике, запах дыма. «Вот бы сейчас туда. Хотя бы на минуту. Просто вдохнуть тот воздух», — подумала она.
— Никит…
— М?
— Если вдруг я что-то забуду после… напомни мне, как пахнет зима у озера.
Он улыбнулся — быстро, едва заметно, и глаза блеснули от влаги.
— Обещаю.
Дверь снова открылась. Медсестра позвала её по имени. Голос был обычный, без оттенков, но от этого внутри всё оборвалось.
— Уже?
— Уже.
Она встала. Никита поднялся вместе с ней.Несколько секунд они стояли напротив друг друга, не зная, что сказать.Слова в такие минуты теряют смысл. Он только провёл пальцами по её плечу — лёгкое движение, почти касание.
— Я буду здесь.
— Знаю, — сказала она. — Не уходи далеко.
Она пошла за медсестрой. Коридор тянулся длинной, почти бесконечной лентой. Стены, одинаковые двери, редкие лампы — всё казалось нарисованным, будто в снах, где пространство повторяется. Каждый шаг отдавался гулом в голове. Она старалась не думать, но мысли сами всплывали:
«Сколько ещё шагов? Что будет потом? Смогу ли снова увидеть снег? Никиту? Себя?»
Она шла, и с каждым шагом мир становился тише. Шорох халата, стук каблуков медсестры, шипение воздуха в батареях — всё словно приглушалось.
В какой-то момент Лера подумала, что боится не боли — боится исчезновения. Того мгновения, когда ты перестаёшь быть. И никому не успеваешь ничего сказать.
— Сюда, — сказала медсестра. — Ложитесь.
Она послушно кивнула.
Дальше всё происходило в замедлении. Голоса — отрывочные, спокойные, будто звучали из-под воды.
Белый потолок над ней — ровный, бесстрастный. Чьи-то руки поправляют капельницу, кто-то говорит что-то о дыхании, о расслаблении.