— Готова? — спросил он тихо.
— Наверное, — ответила Лера, улыбаясь устало, но искренне.
Он помог ей надеть пальто, застегнул пуговицы сам — медленно, не спеша, словно боялся задеть. Каждое движение было осторожным, почти церемониальным. Когда завязывал шарф, его пальцы на секунду задержались у её шеи — и она ощутила, как тепло от этого прикосновения разливается по телу.
— Давай, я возьму сумку. — Он подхватил лёгкий пакет с её вещами. — Осторожно, здесь порог.
На улице стояла зима — настоящая, заснеженная . Воздух был прозрачным и колючим, снег скрипел под ногами. После трехдневного больничного воздуха Лера вдохнула глубже и едва не закашлялась — лёгкие будто не привыкли к свободе. Никита сразу положил руку ей на спину.
— Не спеши, — сказал он. — Аккуратно.
Они шли медленно, как будто учились ходить заново. Машины на стоянке стояли, укутанные снегом, редкие прохожие спешили, не глядя по сторонам. Никита открыл дверь машины, помог сесть, аккуратно пристегнул ремень.
— Удобно?
— Да, — кивнула Лера. — Так непривычно шумно.
Он улыбнулся:
— Это просто жизнь, — сказал. — Она шумная, особенно после больницы.
Дорога домой прошла тихо. Музыку Никита снова не включал — только мягкое урчание двигателя и редкое шипение шин по снегу. Лера смотрела в окно, на застывшие деревья, на вывески аптек и кафе, на прохожих в шарфах. Всё казалось немного нереальным — как будто мир остался прежним, но стал смотреть на неё издалека.
Иногда она ловила себя на том, что считает перекрёстки. Это помогало не думать о слабости, о швах, о том, как легко теперь устаёт тело. Никита замечал это, но не говорил ничего. Он просто ехал, иногда касаясь её руки на подлокотнике — коротко, успокаивающе.
Когда они подъехали к дому, он первым вышел, обошёл машину, помог ей выбраться. Воздух был хрустящий, от мороза дыхание превращалось в пар. Лера подняла глаза на окна их квартиры — и вдруг почувствовала, как к горлу подступает что-то горячее. Дом. Их дом. Всё это время он ждал — с тихими стенами, с привычным запахом, с шишкой на подоконнике.
Никита открыл дверь, придерживая её локоть. В прихожей было полутемно, тихо, пахло тем самым — теплом, пылью, их жизнью.
— Проходи, — сказал он. — Осторожно.
Она шагнула внутрь и замерла. Всё было на месте: кресло у окна, чайник на столе, шишка в том же углу. Только время будто сдвинулось — как будто они уехали на очень долго, а не на несколько дней.
— Садись, — Никита снял с неё пальто, поставил чайник. — Я сейчас всё сделаю.
Он двигался по квартире так, будто боялся спугнуть воздух. Поставил кружку, достал из холодильника заранее приготовленный бульон. Лера сидела на диване, смотрела, как он разливает суп по тарелке, как проверяет, не слишком ли горячо.
— Вот, попробуй. Только не спеши, ладно?
Она взяла ложку, вдохнула запах — домашний, мягкий. Первый глоток показался почти волшебным — простой вкус, но такой живой, как будто в нём было само ощущение дома.
— Вкусно, — сказала она тихо.
Никита улыбнулся:
— Рад. Я даже не ел с утра, всё проверял, чтобы тут чисто было, чтобы тебе не пришлось ничего делать.
— Ты и так сделал больше, чем я могла просить.
Он покачал головой:
— Лер, тебе сейчас нужно только отдыхать и беречь себя.
После еды она устала. Никита помог дойти до спальни, поправил подушки, укрыл одеялом. Потом — тёплая грелка к ногам, чашка воды на тумбочке. Он присел рядом, погладил по волосам.
— Спи. Я рядом.
— Не уходи.
— Не уйду, — шепнул он. — Никогда.
Лера заснула быстро — так бывает, когда рядом кто-то дышит спокойно. Ей снился снег за окном и свет в домике, где пахло дымом и сосной.
Когда она проснулась, было уже под вечер. Из кухни доносился тихий стук посуды, запах жареных яблок и корицы. В комнате горела лампа — тёплая, янтарная. Никита стоял у плиты, в фартуке, с закатанными рукавами.
— Проснулась? — обернулся он. — Как себя чувствуешь?
— Лучше. А что ты там делаешь?