— Шарлотку, — сказал он просто. — С яблоками. Ты же её любишь.
Она засмеялась — тихо, как будто боялась, что смех спугнёт этот уют.
— Ты же не умеешь печь.
— Теперь умею, — ответил он и улыбнулся, чуть смущённо. — Интернет помогает.
Когда шарлотка была готова, он нарезал кусочек, остудил и принёс ей. Тесто было мягкое, тёплое, пахло домом. Лера ела медленно, глядя на него, и думала, что, может, в этом и есть настоящее счастье — не громкое, не праздничное, а такое, где тебе просто спокойно.
Никита потом помог ей вымыть голову. Он постелил полотенце, подставил таз с тёплой водой, всё делал бережно, будто трогал фарфор. Лера закрыла глаза — струи тёплой воды текли по волосам, по коже, и вместе с ними уходила боль, тревога, больничный запах.
— Так хорошо, — сказала она едва слышно.
— Знаю. Я специально воду проверял три раза.
Он высушил волосы мягким полотенцем, потом феном, аккуратно расчёсывая пряди пальцами. Это было почти интимнее поцелуя — молчаливая забота, в которой не нужно слов.
Позже они сидели на диване, укрывшись одним пледом. В окне кружился снег, город мерцал фонарями. На подоконнике стояла кружка с чаем и та самая шишка. Никита обнял её за плечи, прижал ближе.
— Знаешь, я каждый день, пока ты была там, представлял этот момент. Как мы просто сидим вот так. Без капельниц, без белых стен.
— И как представлял?
— Почти так же, только ты улыбаешься чуть шире.
Она улыбнулась.
— Вот так? ЫЫЫ
— Теперь — да, — засмеялся Никита.
Они долго сидели молча. Иногда он поправлял ей плед, иногда она клала голову ему на плечо. Телевизор был выключен. В квартире стоял только звук их дыхания.
Ближе к ночи Никита достал с балкона небольшую ёлочную гирлянду — повесил её на окно, и разноцветные огоньки мягко отражались в стекле.
— Зачем? — спросила Лера.
— Чтобы напоминало, что впереди — праздник. Чтобы зима была с запахом не больницы, а с запахом дома.
Она кивнула. В этих огоньках было что-то почти детское — обещание того, что всё действительно будет хорошо.
Перед сном Никита принёс ей таблетки, помог лечь, поцеловал в лоб.
— Завтра приедут родители, — сказал он. — Мама с отцом. Они хотели помочь, еду привезут. Я сначала сомневался, но… думаю, тебе будет приятно.
— Конечно, — ответила Лера. — Я буду рада.
Он улыбнулся, потушил свет.
Ночь была тихой, спокойной. Только снег за окном падал не переставая, как будто засыпал следы тех дней, что остались позади.
Никита встал рано, чтобы успеть всё приготовить к приезду родителей. Лера проснулась от звука посуды — негромкого, аккуратного. Она услышала, как хлопнула дверца холодильника, как он шепотом ругнулся на чайник, который опять не включился с первого раза, и невольно улыбнулась.
Он заглянул в спальню, заметив, что она открыла глаза.
— Доброе утро, — сказал он. — Прости, разбудил?
— Нет, — она приподнялась на подушках. — Мне даже приятно, когда слышу, как ты что-то делаешь. Живое утро.
Он подошёл, сел рядом, пригладил её волосы.
— Я сейчас завтрак сделаю. Потом мама с отцом приедут — они уже в пути. Мама сказала, что везёт «чуть-чуть еды».
Лера засмеялась:
— «Чуть-чуть» — это как у всех мам.
— Именно. Поэтому я заранее расчистил половину холодильника.
Он помог ей встать, дойти до кухни. На столе уже стояли две тарелки с овсянкой, аккуратно нарезанные яблоки и чай в прозрачных кружках. Всё выглядело просто, но в этом «просто» чувствовалась его забота.
— Тебе с молоком? — спросил он.
— Немного, — кивнула Лера.
Они ели медленно, за окном кружился снег. В какой-то момент Никита просто смотрел на неё — спокойно, без слов. Его взгляд был полон благодарности: она здесь, рядом, дышит, улыбается. Этого было достаточно, чтобы весь мир снова сложился правильно.
Родители приехали ближе к полудню. Снег всё ещё падал, и, когда Никита открыл дверь, на пороге стояла его мама — небольшая, энергичная женщина в длинном пуховике, с красным шарфом и огромными пакетами в руках. Рядом — отец, высокий, спокойный, с тем же внимательным взглядом, что и у сына.