— Я сдаюсь, — поднял руки я. — Только если ты пообещаешь не снимать сторис, как я режу колбасу в форме сердца.
— Нет, ну теперь точно сниму, — засмеялась она.
Я закатил глаза:
— Знаешь, я теперь боюсь, что из-за твоих сторис мне начнут писать: “повар, а что есть в меню?”
— А что? Будет фан-клуб, — хихикнула она и ткнула меня в бок.
Мы стояли у витрины с фруктами. В магазине пахло елью и апельсинами — продавцы включили новогодний плейлист, и где-то вдалеке “Last Christmas” вплелась в гул тележек. Лера выбрала сетку мандаринов, прижала к груди:
— Вот без этого Новый год не начинается.
— Ещё без шампанского и “Иронии судьбы”.
— И без твоего оливье, — добавила она и посмотрела на меня тем самым взглядом, от которого у меня всё внутри просто сжимается.
Я поймал себя на том, что улыбаюсь, как идиот, и просто кивнул.
Пока мы катили тележку по проходам, она болтала без остановки — про то, что у Вериной мамы уже наряжена ёлка, про то, что снег в этом году “неправильный”, потому что мокрый, и про то, что “если не купить зефир, Новый год официально отменяется”.
— А ты что будешь загадывать в полночь? — спросила она, заглядывая мне в глаза.
Я чуть не поперхнулся воздухом. Что загадывать? То самое, что лежит у меня в шкафу в коробке.
То, что я даже во сне боюсь уронить, когда представляю, как достану его из кармана.
— Эээ… ну, — почесал затылок. — Чтобы ты всегда была рядом.
— О, романтик, — она рассмеялась, но щеки порозовели. — Тогда я загадаю, чтобы у нас была уютная квартира с огромной кроватью и собакой.
— Почему именно с собакой?
— Потому что коты у тебя уже есть в лице Андрея и Веры, — сказала она с самым серьёзным видом. — Хотя они больше похожи на кроликов.
— Ах вот как, — фыркнул я, наклоняясь ближе. — А кто тогда ты?
— Я? Я — твоё счастье и любовь всей твоей жизни.
Я засмеялся и, пока никто не видел, быстро поцеловал её в висок. Она чуть дёрнулась, но не отстранилась. Только улыбнулась, глядя вперёд, будто ничего не произошло. А я млел от счастья, осознавая, как Лера расцвела со мной, как она раскрылась. Раньше она боялась высказывать своё мнение, шутить и громко смеяться, проявлять тактильность и любовь. Боялась, что я могу сделать ей больно и разбить сердце. А я старался каждый раз напоминать ей о том, как сильно её люблю.
Кассирша пробивала покупки, а я всё время украдкой смотрел на Леру. Она стояла, поправляя волосы, что-то напевала себе под нос — лёгкая, смешная, как всегда. И я ловил себя на мысли, что вот оно — то самое “настоящее”. Без бабочек в животе, без киношных диалогов. Просто девушка, которая ждёт, пока пробьют картошку. И от которой у тебя замирает сердце.
Когда вышли на улицу, снег валил уже стеной — огромные хлопья садились ей на ресницы, таяли на губах. Она подняла лицо к небу, раскинула руки:
— Никит, смотри! Как в детстве!
— Ага, только не промокни, — засмеялся я.
Она фыркнула:
— Ты вообще когда-нибудь был ребёнком?
— Был. Но, в отличие от тебя, не кидался снегом в прохожих.
— Это было один раз! — воскликнула она и уже через секунду шлёпнула снежком мне в плечо.
— Всё, война объявлена, — сказал я и слепил ответный.
Мы стояли прямо посреди улицы, смеялись, как идиоты, пока мимо шли взрослые, спешащие домой с покупками. Лере было всё равно. Она сияла — красные щёки, волосы в снегу, глаза блестят. И я поймал себя на том, что хочу, чтобы этот кадр остался в памяти навсегда.
Дома начался хаос — приятный, праздничный. Музыка, запах корицы и апельсинов, на кухне творилось что-то между “битвой кулинаров” и “битвой за выживание”.
— Осторожно, нож острый! — крикнул я.
— Это ты мне говоришь? — Лера стояла с ложкой, перемешивая майонез с огурцами. — У тебя на прошлой неделе кетчуп взорвался прямо на потолке.
— Это был научный эксперимент, — возразил я. — Проверка давления в пластике.
— Проверка твоего терпения, — фыркнула она. — Ладно, поварёнок, иди ставь чайник.