Она прыснула от смеха, подбежала и шлёпнула меня подушкой.
— Ладно, всё, — сказала она, — иди помогай, пока я не вспомнила, что хотела тебя заставить чистить картошку.
— Бегу, — сказал я и, закатав рукава, пошёл на кухню.
Весь день прошёл в хлопотах. Мы слушали музыку, смеялись, спорили, сколько должно быть майонеза в салате (“не как в суп!” — кричала Лера), танцевали с ложками, пока картошка варилась. На подоконнике стояла свеча, за окном падал снег — медленно, лениво, как будто ему тоже хотелось просто остаться дома и не спешить.
Ближе к вечеру мы загрузили всё в машину — пакеты, подарки, торты, и поехали к моим родителям. Решили отметить у них в самый последний момент, а после пригласить уже к себе Андрея и Веру.
По дороге Лера выглядела немного взволнованной.
— Ты уверен, что твоим родителям не будет неловко, что я у вас встречаю? Я, вроде, много всего наготовила, твоей маме хотя бы не париться насчёт этого.
— Конечно уверен, — сказал я. — Они тебя обожают. После последнего ужина мама три раза переспросила, “а когда вы к нам снова придёте, я уже купила пирожное для Леры?”.
Она засмеялась:
— Тогда я не зря испекла чизкейк их любимый.
Мои родители жили в огромном коттедже. Ехали мы до них почти полтора часа из-за новогодних пробок. Когда подъезжали — я позвонил маме, чтобы она встретила нас, потому что пакетов у нас было много.
— Вот и вы! — воскликнула она, сразу обняв Леру. — Какая красавица! Заходите скорее, у нас тут запахи уже новогодние!
— Мам, ты опять приготовила слишком много, да? — спросил я, ставя пакеты. — Мы тоже привезли кучу всего.
— Я не слишком много, я “на всякий случай”. — Мама улыбнулась. — А вдруг кто-то захочет добавки? Не переживай, если захотите, то позовёте к нам друзей. И уж точно сможете взять половину себе домой, будет обмен салатами.
Папа выглянул из комнаты:
— Если “вдруг” — это я, то всё по плану.
Мы засмеялись.
На кухне стоял настоящий праздничный хаос: блюда, свечи, мандарины, гирлянда, мигающая над холодильником. Лера помогала маме накрывать на стол, они болтали, будто знакомы сто лет. Папа с энтузиазмом комментировал каждый мой шаг:
— О, сын, ты хоть знаешь, как правильно нарезать колбасу? А то в прошлый раз у тебя получились “кубики модернизма”.
— Пап, не мешай, — засмеялся я. — Я в процессе творчества.
— Главное, не создай тут произведение искусства, — поддел он.
Лера хихикнула:
— Не волнуйтесь, я за ним присмотрю.
Я только кивнул. Честно, мне даже не нужно было вмешиваться — она уже была частью этой семьи.
Чем ближе было к полуночи, тем сильнее колотилось сердце. Кольцо теперь лежало в кармане моего пиджака. Я проверял его каждые двадцать минут, как ненормальный.
Я придумал, как всё сделаю: Когда часы пробьют двенадцать, мы выйдем на балкон — там красиво, видно весь посёлок, фейерверки, огни. И вот тогда… я просто скажу то, что хочу сказать уже давно.
До боя курантов оставалось минут двадцать. Все сидели за столом — смеялись, вспоминали детство, обсуждали, кто сколько съел оливье (ответ — слишком много).
Мама включила телевизор, шёл концерт. Лера сидела рядом со мной, чуть опираясь на плечо. От неё пахло чем-то тёплым, домашним — может, корицей, может, просто счастьем.
— Никит, — сказала она тихо, — мне так хорошо. Знаешь, я боялась, что этот Новый год будет… странным. После больницы, после всего.
— А он?
— Он самый уютный из всех. Спасибо тебе.
Я только улыбнулся и крепче сжал её руку. И в тот момент понял: всё. Готов.
Без пяти двенадцать. Я поднялся
:
— Пойдём на балкон. Хочу, чтобы ты видела салют с самого начала.
Она удивлённо подняла глаза, но встала, взяла бокал шампанского и пошла за мной. Снаружи было морозно, но красиво — город сиял, небо уже начинало вспыхивать огнями, люди на соседних балконах смеялись, кричали “с Новым годом!”. Я надел ей на плечи пуховик.
Мы стояли вдвоём, рядом, под звёздами. Слышно было, как внутри мама считает вслух:
— Пять… четыре… три…
Я повернулся к Лере. Сердце билось так, будто вот-вот выскочит.
— Лер…
Она посмотрела на меня, чуть прищурившись от света фейерверков.
— Что такое?