— Я заказал заранее, на всякий случай, — признался он. — Вдруг ты передумаешь, я бы просто кружку не показывал.
— Дурак, — рассмеялась она, прижимаясь к нему. — Я бы не передумала. Я слишком сильно тебя люблю.
Лера вдруг сказала:
— Знаешь, я думала, свадьба — это что-то масштабное. Платье, банкет, сто гостей.
— А оказалось — это просто двое людей и минимум гостей?
— Да. И этого оказалось достаточно.
Он онял её крепче.
— Знаешь, мне кажется, счастье — это когда ты не хочешь, чтобы день заканчивался. Следюущим летом мы сделаем классную свадьбу, наймем организатора, а ты будешь просто тыкать пальчиком.
— Милый, ты бываешь порой наивным. Вера меня уже посвятила во все нюансы.
Ночью они вышли на балкон. Город светился, шумел, но где-то высоко звёзды были неподвижны, как свидетели. Никита достал телефон, включил музыку — ту самую, под которую они когда-то танцевали у Веры на свадьбе.
— Потанцуем? — спросил он.
— Прямо здесь?
— А где ещё. У нас балкон — лучше любого зала.
Она засмеялась, но встала. Они танцевали босиком, под звёздами, под музыку, которую слышали только они. И в тот момент всё действительно было просто: ночь, город, музыка и два человека, которые решили навсегда быть вместе.
Эпилог
Лера
Мне иногда кажется, что с того утра, когда мы расписались с Никитой, прошло не три года, а три жизни.
Хотя… иногда — наоборот: будто я вчера стояла в том самом белом платье, которое Вера выглаживала с выражением хирурга перед операцией, и смеялась над тем, что Никита волнуется сильнее, чем я.
Но сегодня — совсем другой день. Сегодня нашей Мирочке полтора годика.
Полтора года… Я всё ещё не привыкла говорить это без того, чтобы меня внутри слегка не переворачивало и не щипало в глазах.
Утро началось с того, что Мира проснулась раньше всех. Или, если быть точной — раньше всех, кроме Никиты. Он просыпается по взмаху ресниц ребёнка. Думаю, если бы она шевельнула пальчиком на ноге — он бы уже стоял возле кроватки.
Сегодня он встал из-за её веселого лепета:
— Папа! Папааа! Па-па-па-па-па!
Всегда так делала. И каждый раз Никита важно отвечал:
— Да, моя богиня, я здесь!
Я проснулась, когда он уже подхватил её, подкинул над собой, поймал и засмеялся вместе с ней так искренне, будто ему самому полтора годика. Или меньше.
Я смотрела на них — и сердце наполнялось любовью, как будто я вдохнула слишком глубоко и теперь не могу выдохнуть.
— Мам! — протянула Мира, глядя на меня сверху рук Никиты. — Ма-ма-ма-ма!
— Да, солнышко, — сказала я, стараясь не растаять прямо в подушку.
Она протянула ко мне руки, и Никита самодовольно хмыкнул:
— Ну вот, ты опять победила. Я тут стараюсь, пою ей, развлекаю, а она к тебе. Это несправедливо.
— Это любовь, — сказала я и взяла малышку.
— Вот именно, — Никита покачал головой. — Незаслуженная. Ты ничего такого утром не делаешь, а она всё равно обожает тебя.
— Потому что я всё делала ночью, — напомнила я. — Если бы ты тоже спал урывками, она бы тебя с утра больше любила.
— Так я не против, — покладисто сказал он. — Готов спать урывками хоть всю жизнь.
— Ты и так спишь урывками. Ты ворочаешься, как белка, — сказала я. — Я слышу.
Он сделал вид, что глубоко оскорблён:
— Белка? Вот это сравнение. Лера, честно, я рассчитывал хотя бы на тигра.
— Никит, ты по ночам ищешь одеяло, как будто зарываешься в нору. Это максимум — сурок. Ладно, может, енот.
Он положил Миру ко мне на подушку и сказал:
— Всё. Теперь я буду официально называться Енот Никитович.
— Главное, что Мира любит тебя.
— И тебя. В сто раз больше, — напомнила я.
Он бросил в меня подушку. Мягко, конечно. Как всегда.
Мы смеялись, и Мира смеялась, не понимая из-за чего, но ей нравился сам процесс — и наш смех, и то, что мы все вместе.
К девяти на кухне пахло овсянкой, кофе и детской зубной пастой. Сегодня Мира посидела три минуты спокойно — и это уже подвиг.
Я смотрела на неё, и внутри было то самое тёплое дрожащее чувство, которое, кажется, никогда не исчезает.