– Я хочу завтрак! – взбудоражено вскидываюсь я, завидев официантку.
– Погоди, – стройная негритянка смерила меня взглядом. – Видишь, я тут…
В её руках поднос с корзинками сахара, салфетками и какими-то штучками.
– А, ну да… – отзываюсь с той же неадекватной бодростью. – Но я уже хочу.
Ага, они только открылись, – проявляю я чудеса проницательности, не сводя глаз с официантки.
– Ты что, с Burning Man? – выдаёт она, закончив обсахаривать столы.
Я ошарашенно озираюсь, как Штирлиц, которого Мюллер поздравил с днём Красной Армии. Она высокая, с короткой стрижкой. На эту тему у меня особый фетиш – в грации женщин с короткими волосами больше свободы и изящества. У них не формируется привычка при каждом повороте головы думать о своей гриве. Привычка, придающая пластике движений некую скованность и манерность. Правда, в ответ на эту теорию Шурик заявил, что я латентный гей.
При появлении завтрака я на некоторое время забываю обо всём. Потом она убирает со стола, а я заказываю двойной эспрессо. Рядом степенно расхаживает голубь, а она нравится мне всё больше и больше. Никакой косметики, на тонких запястьях по элегантному браслету, в ушах, в тон им, точечки серёжек.
– To go? – спрашивает она.
– Нет, я на тебя ещё полюбуюсь.
Я прикидываю несколько вариантов вступительных фраз и решаюсь.
– Как бы ты поступила, будь это сценой в… современном романе? Главный герой заваливается позавтракать во хмелю после Burning Man, а тут ты, то есть героиня, у неё только начался рабочий день – и на тебе. Он выдаёт эту реплику. И?
Она несколько замешкалась.
– Предположим, он тебе нравится, – припечатываю я. – И ты в принципе не прочь.
Она выдерживает паузу, пристально разглядывая меня. Я вызывающе улыбаюсь.
– Это у тебя такое начало романа? – произносит она скептически.
– Нет, почему? Скажем… середина.
– А герой, стало быть, писатель?
Чувствуется, что ей не терпится сбить с меня эту самодовольную спесь.
– В каком-то смысле… Наш герой – художник. Он творит в широком понимании. Старается, чтобы каждое действие, любой поступок был… мм… – я изображаю витиеватый жест, – проникнут творческим вдохновением.
– И что, эта сцена войдёт в роман?
– Вопрос в том, способна ли героиня сделать достаточно сильный ход.
– Похоже, с читателем, добравшимся до середины такого романа, что-то не так.
– Давай оставим читателя, ты увиливаешь от основной сюжетной линии.
У неё мягкий французский акцент и поразительные голубые глаза.
– Знаешь… – она опирается двумя пальцами о стол и слегка подаётся ко мне. – Не я буду симпатичной официанткой в твоей книжке, это ты попал в мои сети и пока производишь неоднозначное впечатление… Не исключено, что ты сгодишься на роль… мм… – она передразнивает мой жест, – забавного клоуна. Я как раз думала разнообразить сюжет эдаким шутом.
– Идёт, – я делаю реверанс, подметая пол пером воображаемой шляпы. – Шута – вряд ли, а вот роль забавного клоуна меня вполне устраивает.
Беру в зубы цветок из вазочки, становлюсь на руки и, балансируя согнутыми ногами, обхожу вокруг стола.
– Эй, Зои! – раздаётся раздражённый окрик.
Голубь закурлыкал, вспорхнул и улетел, негодующе хлопая крыльями. Я спрыгиваю на ноги и отвешиваю господину в пиджаке и броском галстуке шутовской поклон. Он неодобрительно осматривает меня, но тут от дальнего столика раздаются жидкие аплодисменты.
Новая знакомая подмигивает, с трудом сдерживая улыбку, и удаляется. Хмырь в галстуке семенит за ней и что-то нервно подзуживает. Зои приносит счёт, украдкой оглядывается, делает страшные глаза и снова уходит. Я беру два ножа, вставляю между крайними зубцами вилки – получается треугольная пирамидка. Рукоятки, чтобы не разъезжались, устанавливаю на пакетики сахара. Поиграв с балансировкой, добиваюсь шаткого равновесия и, написав на квитанции свой номер, пристраиваю её на кончики лезвий.
Итак, Амазонка нашлась. Дело за малым.
Глава 15
Одиночество – это болезнь, передающаяся половым путём.
Возвращение в повседневный мир было нелёгким. Окружающее казалось безвкусным и бесцветным, словно картонные декорации любительского театра. Но внутри сохранялось зародившееся где-то в песках чувство покоя и умиротворения. Меня переполняла незнакомая радость, без клокота и бурления, но мощная и стойкая. Мир обрёл свежесть, ясность, насыщенность и вместе с тем некую эфирную невесомость, с готовностью отзываясь внутренней мелодии.