- Ты несправедлив к нему, а кроме того, я не могу позволить, чтобы из-за этого дурацкого конфликта, ты бросил школу за полгода до окончания, чтобы уехать к матери. Сделай все по человечески – получи аттестат, сдай ЕГЭ, попробуй поступить в институт и езжай, лови удачу за хвост в другой стране. Но тут тылы прикрой.
Никита молчал.
- Я хочу знать, кого и зачем ты привел к нам в дом, и не уйду, пока не услышу честный ответ. Душещипательная история про девочку из неблагополучной семьи могла прокатить с твоим папашей, но не со мной. Я прекрасно вижу, что ребенок воспитан, ухожен, хотя напуган и немного странен. Учитывая цвет волос, могу предположить подростковый бунт, но, думаю, что необходимо известить ее родителей о том, где она находится. Даже мы, зная, что ты поехал на дачу, тут с ума сходили от беспокойства, а если вот так – неизвестно с кем, неизвестно куда…
Никита некоторое время колебался. Он не был удивлен проницательностью своей старшей родственницы, однако рассчитывал, что серьезный разговор с ней будет перенесен хотя бы на завтра, и он успеет обсудить с Аией, что можно говорить, а что нельзя… Конечно, можно продолжать изображать поруганное достоинство, но бабушка видела его насквозь, и Никита это прекрасно знал. Прекрасно знал он также и то, что был мягким и податливым и что ему необходимо постоянно быть настороже, чтобы не пойти на поводу у кого-нибудь. Поэтому он решил обойтись полуправдой, очень тщательно взвешивая все, что говорит:
- Ее родители знают, куда она отправилась. Ей предлагали остаться, но она не захотела, и ее отпустили, и теперь она сама хозяйка своей жизни. Я не соврал, семья у нее странная, они действительно живут в лесу, и у них нет никаких документов. Я был с ней знаком в детстве, она жила рядом с нашей дачей. А встретились мы случайно, когда я шел от станции, она бродила по поселку, не зная как ей быть и что дальше делать. Разве это плохо, что человек не хочет жить как дикарь, а стремится к чему-то большему, ищет себя, желает расти, учиться, развиваться, - Никита замолк, ожидая ответной реакции. Самому ему рассказ понравился, он был абсолютно правдив, хотя и полон недоговорок.
Анна Ивановна, прищурившись, смотрела внуку в глаза, потом строго сказала:
- Хорошо, предположим, что я тебе верю. Но ты мне можешь объяснить, зачем тебе это?
Никита пожал плечами:
- Не знаю. Она попросила помочь, даже не рассчитывая на то, что я соглашусь, при этом была настолько жалкой и беззащитной, что я не смог ей отказать. А теперь, - Никита задумался, - а теперь после того, как она доверилась мне, мои принципы морали и чести не позволят мне бросить ее.
Бабушка улыбнулась:
- Ну, раз принципы морали и чести, то тут больше и говорить нечего, – она поднялась, - ложись спать, уже поздно.
Но Никита еще долго сидел за компьютером, пытаясь найти, каким образом можно легализовать свою новую подругу, поэтому утром, когда он наконец-то выполз на кухню – все давным-давно уже встали. Аия с бабушкой нашли общий язык, и дружно что-то готовили, отца, как всегда не было дома.
Хмурый со сна, Никита уселся за столом. Улыбающаяся Аия поставила перед ним тарелку и положила приборы, мельком вопросительно глянув на Анну Ивановну. Видимо, бабушка проводила курс молодого бойца, обучая девочку правилам поведения в городском доме. Но сама Аия Никите не понравилась: она была какая-то дерганная, озиралась по сторонам, и создавалось ощущение, что она загнана в клетку. В глубине ее зеленых глаз плескалась тревога, чего точно не было на даче.
Он быстро поел, наблюдая за своей подругой: бабушка объясняла ей, как пользоваться электрической плитой, микроволновкой, посудомойкой, холодильником. Аия внимательно слушала, спрашивала, если ей было что-то непонятно, и при всем при этом у нее было такое лицо, словно ее медленно поджаривают на костре. Сердце его снова, как тогда в лесу, переполнилось сочувствием и желанием непременно оберегать и защищать ее, он быстро поднялся, подошел к ней и, крепко взяв за руку, потащил за собой. Она виновато оглянулась на бабушку, прося прощения одними губами, на что та махнула рукой – мол, иди, что с него взять.
Никита впихнул ее в свою комнату и плотно закрыл за собой дверь. Она растерянно стояла в центре, не зная, куда примоститься. Сам он уселся на стоящий у окна небольшой угловой диванчик и, похлопав по нему ладонью, произнес: