В реанимацию его не пустили. Ее состояние оценивали как стабильно тяжелое, в сознание она так и не приходила, а, значит, делать ему в больнице нечего. Они взяли его номер телефона и обещали позвонить, если что-то изменится. Но он не ушел. Он тяжело опустился на белую металлическую лавку, стоявшую в коридоре, откинулся на стену и устало закрыл глаза.
«Что же делать?» - билось в его сознании. А перед глазами, то и дело сменяя друг друга, мелькали виды заснеженного леса, просека, обозначавшая границу между мирами, вечерний чай в холодном дачном доме, первая встреча… Он вспоминал ее, пытаясь восстановить в мельчайших деталях, и вдруг ему пришла в голову очень странная на первый взгляд мысль.
«Она умеет читать мысли… Нет, не читать… Как же она тогда сказала… Раскрытый разум… Да, точно, она увидела, что мой разум раскрыт и раскрыла свой. И ее мысли появились в моей голове. А что если у меня получится? Надо просто вспомнить, что я сделал тогда… Мне было страшно, я пытался впитать в себя, ощутить все, что меня окружало».
Мимо ходил медперсонал, громко перекрикиваясь, провозили по кафельному полу гремящие металлом каталки, напротив сидела пожилая пара и громко обсуждала вопросы огорода и рассады.
«Какая к черту рассада?» - ворвалось в его сознание, - «Новый год на носу!». Не в силах сдержать раздражение, он стукнул себя кулаком по бедру. Они все ему мешали: голоса, разговоры, шуршание, шум, звяканье, бульканье, топанье, шарканье, скрип, треск – все это соединялось в сплошной фон, не дававший, он точно это знал, не дававший ему сделать то, что он задумал. А там, за стенкой, она, возможно, только и ждет его…
Он стукнул свою ногу еще и еще раз, затем с трудом поборов желание начать разносить всю больницу, судорожно сложил руки на груди. Горло предательски закололо, глаза наполнились влагой.
«Спокойно» - говорил он сам себе, - «Спокойно. Надо просто перестать их слышать». Широкая улыбка расползлась на его лице: «Господи! Какой же я дурак!».
Настроение, словно на американской горке взлетело вверх, Никита, не торопясь, снял с ушей слуховые аппараты и сунул их в карман брюк. Потом снова закрыл глаза, и, окутанный полнейшей тишиной, попытался представить, что он находится в сознании Аии. Почему-то представлялась бескрайняя, абсолютно белая комната, в которой очень гулко должны отдаваться шаги. Он позвал:
- Аия! – и, действительно, его голос отразился от невидимых стен и полетел вдаль, постепенно затихая, - Аия-Аия-Аия-Аия.
Но никто не откликался, он заставил себя встать и пойти на поиски.
- Аия! Я раскрыл сознание! – кричал он, - я готов впустить тебя, только скажи мне, что с тобой и чем я могу тебе помочь?
Снова накатило отчаяние, хотелось что-то пнуть, швырнуть ударить, он чувствовал, что слезы катятся по его щекам, но упорно вслушивался, ожидая хоть какого-то ответа.
- Никита, - вдруг донесся до него слабый голосок.
Он побежал в сторону звука, и все вокруг наполнилось эхом: топ-топ-топ-топ. Словно одновременно запрыгали тысячи, нет, миллионы мячей.
- Стой! – раздалась негромкая команда, - стой на месте! Это работает не так. Мы не видим друг друга, а просто впускаем в себя чужие мысли, объединяем разумы… Я все сделаю сама, только держи свой ум раскрытым.
Воцарилось молчание, а потом вдруг комната поплыла и растворилась, свет померк, стало темно, и он знал, что это от того, что веки его плотно сжаты.
- Да, - прозвучало в его голове так, словно он подумал это сам, - я знаю, что ты хочешь спросить. Я умираю, твой мир убивает меня. Мне нужно вернуться назад.
- Аия, но как? Ты не выдержишь такую дорогу, да и как я заберу тебя отсюда?