На работе Владимир Николаевич всегда появлялся в белой отутюженной рубашке, в галстуке, тщательно выбритый. Иногда в его облике присутствовала некоторая изысканная небрежность.
Раиса Ивановна Короткова вспоминала, что свою зимнюю пыжиковую шапку Владимир Николаевич всегда надевал как-то неровно, набекрень: «Я несколько раз собиралась сделать ему замечание на этот счёт, но так и не решилась».
Безукоризненного внешнего вида он требовал и от своих подчинённых. Так, когда начальник ОНТИ И.В. Курбатов однажды зашёл к нему в поношенном пиджаке, он тут же позвонил главному экономисту М.С. Юнгману и дал команду выписать премию Курбатову для покупки костюма.
Характер у Владимира Николаевича был жёсткий и непреклонный, во многом скрытный. Препятствия и неудачи, собственные и сторонние, лишь подзадоривали его (по крайней мере до начала 1980-х годов, пока его здоровье не ухудшилось), заставляли проверять принятые решения, отлаживать работу собственных подразделений, искать и всегда находить собственные ошибки. В отношениях с людьми он был очень избирателен и со многими ближайшими исполнителями весьма гневлив, а порой и безжалостен.
Очевидной чертой его характера была исключительная уверенность и оптимизм при выполнении взятых на себя задач. Казалось, что он никогда не знал ни сомнений, ни колебаний.
Владимир Николаевич отличался высоким уровнем психической активности, энергичностью действий, резкостью, сильными, быстро возникающими чувствами, ярко отражающимися в мимике, жестах, словах и поступках.
Прекрасное воспитание, полученное Владимиром Николаевичем, позволяло ему сдерживать свои чувства, когда он разговаривал с руководством, заказчиками, соисполнителями, но при общении с ближайшими помощниками в стенах собственного предприятия нередко бывало, что он не мог совладать с собой.
Начальник отделения Филиала № 1 ЦКБМ Е.С. Кулага вспоминает в своей книге такой эпизод:
«Челомей встретил меня, стоя посреди кабинета, с полуязвительно-полудружелюбной улыбкой, заложив руки за спину. Выдержав паузу, не подавая руки, спросил, растягивая слова: “Ну, что будем делать дальше?!” Не дожидаясь ответа и спрятав улыбку, он повернулся, подошёл к своему столу, вернулся опять ко мне и, встав почти вплотную, глядя мне в глаза, сосредоточенно начал: “Я обращаюсь к вам по поручению двух министров. Нужно написать на 10–12 страницах научное обоснование о невозможности дальнейшей эксплуатации наших ракет. Через три недели на основании этого научного доклада вам будет присуждена учёная степень доктора технических наук. Наш министр внимательно следит за вашей деятельностью, и от качества вашего доклада будет много зависеть и для вас лично”.
Я многого ожидал, коротая время в приёмной, но такого оборота даже не мог себе представить… Придя в себя, я вежливо отказался, ссылаясь на то, что у меня нет ни научных, ни практических данных для составления такого доклада. Что тут начало твориться после этого!
Ни до, ни после я никогда не видел его таким разъярённым. Он потерял контроль над собой и, бегая по кабинету, так кричал на меня, что мне казалось — ещё немного, и он сорвёт голосовые связки. Он немилосердно бранился, всячески меня обзывая и доказывая мою сумасбродность. Затем начал кричать, что он меня уволит так, что меня не примут ни в одном министерстве оборонной промышленности. Высшую меру своего негодования он вложил в заявление о том, что я создал лженауку и он ей не верит ни на грош, и начал её топтать. Он знал мои опубликованные в закрытой печати работы хорошо… я слушал этот истерический крик молча. Причём следует отметить, что за всё время он ни разу не употребил ни одного матерного слова. Он был, конечно, интеллигент высшего класса.
Когда он начал топтать “мою науку”, я не выдержал и на высоких тонах почти тоже прокричал со злостью: “Ведь вы учёный, вы же понимаете — как можно что-либо утверждать при полном отсутствии каких-либо подтверждающих фактов!” Это произвело на него эффект, как на коня, которого осадили на всём скаку. Он резко остановился, повернулся вполоборота ко мне и, с ожиданием в голосе, спросил: “А что вы можете сейчас утверждать при наличии имеющихся фактов?” Это прозвучало как призыв к примирению.
Я ещё до этого мучительно искал выход для себя в том, что мне нужно было найти какую-то формулу, которая хоть как-то могла им быть использована, и в то же время не поступиться своей совестью. Я такую формулу нашёл, и когда он меня спросил, я туг же огласил ему: “Максимум, что я могу сказать, так это то, что мы не можем точно утверждать, сколько времени ракеты могуг простоять на дежурстве”. Он аж подпрыгнул, поворачиваясь ко мне, и сразу же, почти спокойно, предложил мне это написать и подписаться. Прочитав, он остался доволен содержанием текста, уместившегося на полстранички…» [64].