Слуга Геккеля — Бабуа — при изготовлении подливки пускал в ход все остроумие, отпущенное на его долю природой. То он валил в эту подливку сахар, то сыпал столько перцу, что она походила на огонь, то делал подливку из мяса, то из кокосовых орехов, то из овощей. Бабуа совал в подливку всевозможных представителей фауны Цейлона, начиная от рыб и маленьких креветок и кончая жареными улитками, слизняками и яйцами морских ежей. Иногда он подбавлял в нее, для разнообразия, жуков, бабочек и гусениц, попадались там и летучие мыши, жирные ящерицы и даже змеи. Бабуа не страдал излишними предрассудками и считал съедобным все, что можно засунуть в рот и прожевать хотя бы наполовину. И Геккель, сидя за столом, вылавливал из риса кусочки неведомых животных и пытался определить их положение в системе, а заодно и на ветках его знаменитого родословного дерева. Это было увлекательное занятие! Попробуйте узнать по прожаренному кусочку, кто это — ящерица, рыба, змея или каракатица. Понемножку Геккель привык к этому блюду и тогда начал подстрекать изобретательность своего слуги, требуя все новых и новых сортов подливки. Желая порадовать ученого, тот изготовил подливку из летучей лисицы, чему даже сам удивился. Он не ожидал от себя ни такой смелости, ни такой изобретательности. А на обед Бабуа подавал Геккелю маринованных обезьян, суп из змей и жаркое из больших ящериц-мониторов. Это называлось «обед по-цейлонски».
Когда все ящики, банки и баночки были заполнены, наступил самый важный момент: нужно было запаивать цинковые ящики. Геккель целый день провозился с паяльником, обливаясь потом, и кляня и ящики, и паяльник, и жару, и самый Цейлон. Наконец ящики, в которых хранились голотурии и медузы, морские звезды и ежи, змеи, ящерицы и многое другое были запаяны. Это была замечательная коллекция, которую можно было бы назвать так: «из чего можно изготовить подливку к рису», и будь Геккель попрактичнее, он мог бы заработать деньги на коллекции, выставив ее для обозрения поварам Германии.
Вдоволь наработавшись, Геккель решил отдохнуть и проехаться на Адамов пик — самую высокую гору Цейлона. Это была священная гора, на ее вершине находился храм, и туда сотнями поднимались паломники. Но Геккеля привлекало не это. Уговорившись с директором Ботанического сада, доктором Трименом, и подобрав небольшую компанию, он тронулся в путь. На Адамовом пике, согласно преданиям, уже успели побывать и библейский Адам, и Будда, и апостол Фома, и Александр Македонский. Но если на этот пик и лазали всякие почтенные люди, то ни один из них не делал, конечно, на вершине пика того, что сделал Геккель.
Геккель — везде и всюду Геккель: и на вершине пика он прочитал речь, посвященную… Дарвину. Конечно, могло ли быть иначе? Его слушателями были, не считая его спутников по поездке, около полусотни богомольцев всех чинов, рангов и национальностей. Геккель читал речь так зычно и так при этом жестикулировал, что богомольцы спрашивали друг друга: кто этот жрец-чужеземец и почему он так сердится?
«Мы совершили благочестивый поклонный обряд на вершине Адамова пика», — писал потом об этом знаменательном дне Геккель. Этот «поклонный обряд» был в сущности не чем иным, как своеобразным «молебном о здравии» Дарвина, молебном особым, совершенным до всем правилам той «филогении», которую проповедывал Геккель, апостол и первосвященник этой новой религии. А повод был самый уважительный: это было 12 февраля, день рождения Дарвина.
— Я принес вам подарок! — обрадовал его перед отъездом с Цейлона доктор Бот, преподнося ему «Негомбского чорта» — большого ящера, единственного из неполнозубых млекопитающих, встречающихся на Цейлоне.
Геккель тотчас же попытался засунуть «чорта» в цинковый ящик со спиртом. Не тут-то было.
Тогда Геккель повесил ящера — тот не хотел задыхаться.
Геккель взрезал ему брюхо — тот жил себе, как ни в чем не бывало, и так бился, когда его совали в спирт, что расплескал чуть ли не половину драгоценного напитка.
Набрав полный шприц карболки, Геккель вспрыснул ее ящеру; тот взмахнул хвостом, забил лапами и — отказался умирать.
Геккель вспрыснул еще шприц — безрезультатно.
Очевидно, ящер обладал секретом бессмертия; по крайней мере обычные средства на него не действовали. Со вспоротым животом, с обрывком веревки на шее, благоухая карболкой, он продолжал жить.
— Ну, погоди! — решил Геккель. — Я тебе покажу! — и он закатил ему такую дозу цианистого калия, что ее хватило бы на сто табунов лошадей.
Этого не смог выдержать даже «Негомбский чорт». Он умер.