— Как это — из жалости? — удивился больной и, досадуя сам на себя, смотрел, не отрываясь, на полную грудь, видневшуюся в разрезе рубашки.
— Конечно, из жалости. Они хотя и славные, а все-таки только студенты. Кто же их так хорошо любить будет, если не я? А мужу это нисколько не мешает. Он все равно хворый и старый.
— Однако, любит же вас.
— И студенты любят. Чем он лучше? Тем, что старый-то?
Больной, наконец, с усилием отвел глаза и покраснел, говоря:
— Послушайте, и зачем это вы ходите… в таком виде? Почти голая ведь… Даже хуже, чем голая.
— Да ведь жарко же. А вы — больной. С вами можно не так стесняться.
Посмотрела на него как-то особенно, совсем иначе, чем смотрела до этого вопроса. И с кресла пересела на кровать. Погладила товарища Николая по голове, как маленького.
— А вы поправляетесь ведь… Право! Даже румянец появился. Теперь вы делаетесь интересным. Особенно, когда сердитесь.
Николай задышал тяжелее, но ничего не ответил и не шевельнулся. Соседка опять погладила его по голове и, смеясь, прижалась крепче. Открытый вырез рубашки пришелся совсем близко, у самого лица. Не сознавая что делает, товарищ Николай припал губами к горячему телу, но сейчас же опомнился, грубо оттолкнул соседку и завопил:
— Убирайтесь к черту! Слышите — к черту!..
Соседка ушла и в дверях столкнулась со Спиридоном, который явился — навестить. Больной заметил, что Спиридон проводил соседку — и в особенности ее распахнувшийся капот — очень внимательным взглядом, а затем так же внимательно воззрился на товарища.
Николай рассердился.
— Ну, что ты уставился так?
— Ничего, — успокоительно сказал Спиридон, — ровно ничего. Просто, я рад, что ты, по-видимому, выздоравливаешь. У нас, брат, в тебе нужда преогромная замечается, — и заместить некем.
И одобрительно похлопал по плечу.
Когда он ушел, выпалив, как из пулемета, все партийные новости, больной принял успокоительной микстуры и хотел уснуть, но не добился даже и легкой дремоты. В тоске и жгучей досаде ворочался под одеялом и все припоминал и открытую грудь соседки, и ощущение поцелуя, еще оставшееся на губах, и внимательный взгляд проницательного Спиридона, — грезил о чем-то, чего еще не было, но что так легко могло случиться. А потом бормотал почти вслух:
— Мерзавец я, мерзавец… Ну, студентам, конечно, простительно. А я? Старый, стреляный воробей и туда же… Ну, не мерзавец ли?
Выздоровление шло своим чередом: медленно, но неуклонно. Скоро больной мог уже прохаживаться по комнате и большую часть дня проводил сидя.
В отношениях двух студентов к соседке не было никакой перемены. И по-прежнему каждый из них, в отдельности, считал себя одного счастливым избранником, — только теперь, кажется, уже не так искренно. Выдавали иной раз какие-нибудь мелкие случайности.
По-прежнему тонкая дверь словно резонировала звуки, — и, прислушиваясь к этим звукам, товарищ Николай чувствовал все сильнее, как кровь приливает у него к вискам, и сердце замирает в тоскливой и жадной истоме.
Один раз вышла маленькая семейная сцена: муж случайно вернулся домой раньше обычного часа и застал соседку наедине с Бальцем. После этого немец благоразумно взял фуражку и отправился погулять, а за дверью целый час стоял содом: муж кричал и ругался, потом полез драться и слышно было, как соседка разбила об его голову что-то тяжеловесное. Наконец, он смирился и заплакал.
Товарищ Николай прислушивался к его плачу и думал:
«Вот, страдает человек, а почему-то не жалко… Должно быть, смешное страдание не трогает».
К больному, когда он оставался один, соседка заходила теперь не часто: должно быть, обиделась. И только на другой день после семейной ссоры заговорила по-прежнему, по-приятельски:
— Слышали вчера? Я его блюдом, на которое разварную рыбу кладут, угостила. А потом пришлось мне же оподельдоком растирать… Вам жалко было?
— Нет! — без колебаний ответил товарищ Николай и, сам не зная, зачем, сказал: — А вам прежний капот больше шел. Распашной.
— Разве? А тогда, помните, не понравился вам. Еще вы меня к черту послали.
Товарищ Николай криво усмехнулся.
— Ну, что там… Всякие глупости вспоминать!
Соседка покачала головой.
— А знаете… Вы напрасно тогда на меня рассердились. Мне и вас жалко. Право. Вы такой… одинокий какой-то. Вас любил кто-нибудь?