— Не помню… Если и любили, так давно уже…
И к вискам кровь приливала все сильнее, и трудно было держаться от горячей истомы на еще не совсем окрепших ногах.
— Правда? Бедный вы… Ну, как же не жалеть вас? Хотите… хотите я сейчас опять в том капотике приду? Или даже просто так, как тогда, когда вы еще вставать не могли? Да?
Товарищ Николай ничего не ответил и тщетно искал в себе откликов неподкупного внутреннего голоса, который еще так недавно называл его самого очень нелестными эпитетами. Соседка расстегнула верхнюю пуговку у нового глухого капота и засмеялась.
Вечером студент Бальц с побледневшим и недовольным лицом сидел на кровати, в ногах у товарища Николая, и жаловался Сегодня Перайшвили получил с Кавказа, от какой-то двоюродной тетки деньги на обмундировку. Поэтому они оба после лекций зашли в трактир и немножко выпили. Вино располагает к откровенности, — и, слово за слово, Перайшвили бесповоротно проговорился
— Я и раньше очень хорошо знал, что она легкомысленна, и потому не придавал никакого серьезного значения нашей связи! — жаловался Бальц. — Но согласитесь, все-таки, что это вышло как-то не по-товарищески. Он должен был добросовестно отстраниться, а не пользоваться ее… темпераментом. Теперь создалось ужасно глупое положение, вы понимаете? С одной стороны, я не имею никакого нравственного права протестовать, но в то же время…
У товарища Николая во рту было горько, как будто он тоже участвовал в маленьком кутеже, болела голова, и ныло все тело. А, главное, душевно он чувствовал себя так, как будто кто-то посадил его по уши в помойную яму. И внутренний голос, снова вступивший в свои права, неустанно сверлил в мозгу:
«Вот так мерзавец… Ну, не мерзавец ли?»
Это ощущение, — ощущение жгучего раскаяния и отвращения к самому себе, к своему телу, к своим мыслям посещало его очень редко и потому, непривычное, было особенно тягостно. А тут еще Бальц со своей жалобой растравлял сильнее и без того болезненную рану. Товарищ Николай до крови обкусал себе губы и готов был, как ребенок, кричать от боли.
Внезапно решившись, он сел и сказал пораженному студенту:
— Это ничего, что вы мне говорите. Это пустяки. Дело в том, что вы оба в совершенно одинаковом положении и не имеете никаких оснований обижаться один на другого… потому что и я… я тоже, вы понимаете? А затем еще вот что: я выздоровел и завтра утром уезжаю. Вы будете так добры уведомить Спиридона?
Спиридон получил уведомление и выразил свое полное согласие, — при условии, если больной чувствует уже себя достаточно хорошо, чтобы немедленно приняться за работу.
Товарищ Николай собрал свои скудные пожитки и отправился на прежнюю конспиративную квартиру. Со студентами он простился несколько холодно, а когда, уходя, встретил в коридоре соседку — демонстративно отвернулся. Он, все-таки, старался себя убедить, — и это уже почти удалось ему, — что во всем происшедшем виноват не он сам, и что вся тяжесть вины падает именно на соседку.
Так думать было приятнее.