— Самогон за километр чует.
Фомин, ухмыляясь, принялся за жаркое.
— Ты бы, жених, стишок сочинил!
— Давай, Марзя!
— Стишок!
Марзя, глядя на Фомина, проговорил:
Грянул взрыв смеха. Фомин не устоял перед искушением и захохотал со всеми.
Ольга встала, взялась за платок. Борзов хотел было задержать ее, но Сенька легким жестом остановил его.
— Спасибо, мальчики! Паша, ты меня проводишь? Ольга и Марзя ушли. Обстановка в избе сразу изменилась.
— Ты чего не пьешь? — повторил Борзов.
— Он к заграничным привык, — сквозь зубы процедил Сенька. — Немцы шампанским его поили.
— Не забывайся, — вмешался Илья, — а то я не посмотрю, что ты Сенька-пулеметчик и что у тебя документы в порядке…
— А ты не лезь. Это тебя не касается.
— Не дури…
Борзов, разряжая обстановку, потянулся к бутылке. Фомин тут же отозвался на его жест:
— Лей, не жмись! А Марзя сейчас Ольге сочиняет!
Упоминание об Ольге подстегнуло Сеньку. Он выпил, провел по губам ладонью, набычился:
— Ты вот в плен сдался, винтовку бросил, а теперь на готовенькое пришел в калошах. Думаешь, тебя здесь по головке погладят? Здесь тоже стреляют. — Сенька уже плохо понимал, чего хотел от Крылова.
Крылов сидел, опустив голову. Никто еще так не оскорблял его. Сеньку он сейчас ненавидел.
— Ну, чего молчишь? — прикрикнул Сенька. Крылов взглянул в помутневшие Сенькины глаза:
— Ты не только дурак, ты сволочь.
Если бы не Борзов и Антипин, Сенька наверняка опрокинул стол.
— Я сказал тебе, не лезь. — повторил Антипин. — Потом, тебе все равно с ним не справиться.
Хлопнула дверь, Марзя с несвойственной ему торопливостью подскочил к Сеньке, сгреб его, тряхнул и поволок к двери. Что там происходило, за дверью, Крылов не хотел знать. Сенька вернулся в избу минут через десять, притихший и отрезвевший. Лицо, волосы и гимнастерка были З аюто вранегу.
Борзов и Антипин привели избу в порядок.
— Накурили — топор вешай! — вошел Максимыч, разделся, присел на скамью. — Ты, московский, в армии кем был?
— Пулеметчиком, потом стрелком.
— Сеня, возьмешь новичка к себе.
— Обойдусь без него.
— Ты чего?
— Марзя ему голову намылил! — оживились партизаны.
— Значит, за дело. Лошадям дайте на ночь овса. Лузгин опять обоз обстрелял.
— Едем? А я что говорил! — ухмыльнулся Фомин.
— Значит, Сеня, новичок с тобой. Винтовку тебе, московский, завтра найдем.
— Наши винтовки за Ямполем, в лесу.
— Знаю, Силаков говорил. Зря я ему Бурлака отдал, зря. Ну, а теперь спать. Как, Поль, они тут без меня?
— А ничего, Андрей Максимыч. Известное дело, молодежь, силы девать некуда.
— Некуда? Найдется куда.
Так закончился этот волнующий счастливый и в то же время горький день в жизни Крылова, потому что, кроме радости, он познал слепую, оскорбительную неприязнь к себе со стороны тех, кого считал товарищами. Горечь эта наверняка была мимолетна, но она отложилась в его сознании как новая крупица трудного жизненного опыта.
3
ДАЛЕКО ОТ СТАРОЙ БУДЫ
В донских степях выла метель. Ветру раздолье — то стеной ломит в открытом поле, то захороводит в оврагах, а то заиграет густыми снежными россыпями и начнет громоздить сугроб на сугроб — тогда не видно ни земли, ни неба за снежной сыпью. Нет беды худшей, чем в такую пору сбиться с дороги, вьюга играючи запутает пешехода, заведет в белую трясину да и похоронит в ней. Человеку лучше переждать дома лихое время: с ветром и снегом не совладать — сами угомонятся, когда устанут от вьюжной свадьбы.
Только война не ждала, пока уймутся снега и метели, — ее жернова безостановочно перемалывали людскую плоть. День и ночь шла по бездорожью пехота, натужно урчали танки и, соперничая с ветром, выли снаряды и мины. Сколько людей оставалось под снегом до весны, не узнать. Живые шагали дальше, минный вой сливался с плачем метели, и нельзя было наверняка сказать, где фронт и где тыл.
К хутору Семенковскому брели из степи закутанные до глаз, полуобмороженные голодные солдаты, и никто не узнал бы в них тех розовощеких самоуверенных молодцов, которые летом наступали на восток. Они выныривали из метели и снова исчезали в ней. У них теперь почти не было никаких надежд выжить в страшной войне.