— Есть.
Крылов пришел к новым товарищам, был как раз обед.
— Садись, партизан! — Костромин пододвинул котелок с супом. Из такого же вот котелка, но не настолько закопченного, Крылов ел в Раменке.
— Сафин, автомат Любарева у тебя? — спросил старший сержант.
Круглоголовый, коренастый, небольшого роста ездовой Сафин пил чай из алюминиевой кружки, дул, вспучивая щеки.
— У меня бери, — сказал он Крылову.
— А пулемет старшине сдай, нам ни к чему.
— Зачем старшине? Я берегу! — возразил Сафин.
— Лошадям, что ли? — засмеялся Пылаев.
— Фриц пугать! — круглое лицо Сафина улыбалось щелочками глаз, ямками на щеках.
Костромин взглянул на часы, потом в окно.
— Поторапливайтесь. Батальон пошел.
От этих слов на Крылова повеяло чем-то уютным и близким. Он вышел на крыльцо: мимо нестройно шагали красноармейцы. Эта колонна была совсем не похожа на Женькин десантный батальон, но и у нее была особая поступь: шли обстрелянные люди. Они спокойно переговаривались между собой, посмеивались, некоторые курили на ходу. Тут же, среди бойцов, шагала санитарка. Крылову и в голову не могло прийти, что это Лида Суслина.
«Хватит спать!» — крикнул сорокапятчикам пехотинец из колонны.
— Топай-топай, пехота! — отозвался Пылаев.
Противотанковая батарея выезжала на дорогу. Крылов зашагал с новыми товарищами в ту сторону, где погромыхивал фронт.
— Но, дохлый! — покрикивал на лошадей Сафин. Пылаев рассказывал о забавном случае в стрелковой роте, наводчик Климов интересовался, когда же выдадут сапоги.
Жизнь продолжалась, люди оставались самими собой. И они, Крылов и Ольга, ни в чем не изменили себе. Ольга не поверит, не должна поверить.
Крылов слышал шаги идущей пехоты, шаги товарищей, и в нем крепла уверенность, что он поступил правильно, что все будет хорошо.
Книга пятая. ФРОНТОВЫЕ ДОРОГИ
«Страшнее войны ничего нет. Мы тут в санитарных частях даже не можем понять, какая это страшная штука — война. Есть люди, которым никогда не понять…»
1
ШЛА ВПЕРЕД ПЕХОТА
Фронтовые дороги. Время отдалило их в прошлое, неузнаваемо изменило в настоящем, а то и вовсе стерло с лица земли. Их теперь и представить себе трудно, хотя они были существенной частью долгой-долгой войны. Эх, дороги, пыль да туман.
Дороги, по которым шагал Крылов, были не лучше и не хуже других дорог. Мартовские, неустойчивые, они то морозно хрустели под ногами, то набухали снеговой жижей; они то тянулись от села к селу, то бежали по бездорожью, а то упирались в тупик.
Тогда полк останавливался. Где-то позади еще двигались массы людей, урчали грузовики и тягачи, скрипели сани, а перед тупиком настороженно вздрагивала тишина.
В марте дороги долгие: жди, когда подтянутся орудия, а подтянутся — опять жди, пока их установят в нужном месте. А как их установить, если всюду хлябь да вода.
И снова, в который уж раз, поднималась пехота, шла по мокрому снегу туда, где застопорилась дорога; шла днем, в сумерках, ночью, шла в метельной россыпи, сбегала с придорожных косогоров, выходила с лесных опушек навстречу пулеметному цоканью и отодвигала тупик. И опять вилась дальше дорога, и опять полк шел вперед, только с каждым разом укорачивались батальонные колонны, редели, как вырубаемый на выбор лес.
Пехота. Ей меньше всех выпало наград и почестей и больше всех доставалось пуль и осколков. Если в непрерывном месячном наступлении пехотинец оставался невредим, ему необыкновенно везло. Средний жизненный срок пехотинца в наступлении — всего три-пять дней. Пехота работала на износ. Именно работала, потому что война — это прежде всего физический труд, сочетающийся с величайшим нервным напряжением.
Ни один род войск не мог сравниться с пехотой по изнурительной тяжести и опасности военного труда, ни один род войск не выполнял такой черновой, на первый взгляд, малоэффектной работы, как пехота. Неудивительно, что о ней меньше всего сложено песен, меньше всего написано: рассказать о пехоте мог лишь тот, кто шагал в пехотном строю, ел горький пехотный хлеб, познал, что чувствует пехотинец, поднимающийся с открытой грудью на пулемет.