— Усатый, что ль?
— Он. Пойду напьюсь.
— Давай.
Они снова догоняли отступивших немцев, а за их спинами уже начинался тыл. Туда брели раненые, а Лялин и Сидорков оставались лежать перед деревней. Если снег да метель, то и хоронить не надо: через полчаса-час никто и не догадается, что вон тот снежный бугорок и есть усатый Лялин, отец троих детей. До весны и так пролежит. Ну а когда снег растает, все откроется само собой. Если от сырости не расплывутся буквы в красноармейских книжках, то и похоронку жены получат, а расплывутся — считай, что без вести пропали Сидорков и Лялин.
Таковы были фронтовые мартовские будни тысяча девятьсот сорок третьего года.
Артиллерия — «бог войны». Без нее немыслима крупная операция на фронте. Но по сравнению с пехотой артиллеристы — сословие привилегированное. Артиллеристы нечасто слышали свист пуль, а среди огневиков были и такие, которые за всю войну вообще не видели переднего края. Участь артиллериста и пехотинца несоразмерима. У артиллеристов был упорядоченный быт. Он зависел от калибра орудия и способа его транспортировки. Чем больше калибр, тем устойчивее быт артиллеристов, тем надежнее их личная безопасность.
Собственно артиллерия начиналась с семидесятишестимиллиметровых орудий, со знаменитых «дивизионок», самых больших тружеников среди своих собратьев. Дивизионки чаще всего радовали глаз и слух пехотинца. Случалось, их ставили на прямую наводку — не часто, в особых обстоятельствах. В остальное же время артиллеристы были коллегами пехотинцев, живущими по сравнению с пехотой в относительной безопасности. Артиллеристы не испытывали того круглосуточного напряжения, которое не покидало на переднем крае пехотинца, и их средний век на войне был гораздо дольше пехотного. Орудийные расчеты представляли собой более прочную связь, чем стрелковое отделение, распадающееся с быстротой, характеризующей короткую жизнь пехотинца на войне. Расчеты могли погибнуть от прямого попадания вражеского снаряда или авиабомбы, но чаще они долго сохранялись в своем составе. Чем больше калибр орудия, тем больше было у артиллеристов шансов остаться в живых. Это среди артиллеристов можно было встретить бравых молодцов с усами, это артиллеристы слаженно пели во время передышек на войне. Относительно безопасный по сравнению с пехотным быт позволял им иметь некоторый щегольской вид и право называть себя видавшими виды фронтовиками. Если мерить судьбы людские на войне самой крупной из возможных мер — мерой жизни и смерти, то артиллеристам следовало бы поклониться пехоте: это она давала им возможность быть теми, кем они были.
Авиация отстояла от пехоты еще дальше. Летчик по отношению к пехотинцу — это уже аристократ. Судьбы войны во многом определялись техникой, и летчик был на виду. Самолет создавал летчику романтический ореол, возносил его над «земными» солдатскими профессиями. За этим ореолом переставали замечать, что летчик — всего-навсего человек, подверженный обычным человеческим слабостям. Рисковал он в воздухе, а на земле отдыхал. Он почти по-человечески спал, питался в столовой, мылся в бане, следил за своим внешним видом, солдатская выкладка не отягощала его плеч. На земле он был недосягаем для пуль и осколков, в воздухе ему помогал мотор. У летчика и смерть была легче — на виду у товарищей, — и любая его заслуга тоже была на виду.
У пехоты все было иначе. Круглосуточное физическое и нервное напряжение — обычное состояние пехотинца. Степень его личного мужества не поддается учету, такому легкому и простому у летчика.
Земля укрывала пехотинца не только от пуль и осколков, но и от глаз товарищей. Он кормил вшей, спал и ел как придется, а умирал самым прозаическим образом, и о нем тут же забывали.
Если мерить судьбы на войне той же, самой крупной из возможных мер, — мерой жизни и смерти, то остается лишь недоумевать, почему так мало почестей отдано пехоте.
Поступок летчика, сбившего в воздушном бою вражеский самолет, ничуть не мужественнее, чем поступок пехотинца, уничтожившего в бою одного гитлеровца. Оба сражались тем оружием, какое им дано, но действия летчика оценивались как подвиг, а поступок пехотинца оставался незамеченным.
Раненый летчик после выздоровления часто возвращался в свою часть, пехотинец поступал в запасной полк и с первой маршевой ротой уходил туда, где требовалась пехота, а пехота нужна была всюду. В новой части пехотинец уподоблялся новичку — летчика в своей или в смежной части встречали как ветерана. У летчика грудь блестела от орденов, у пехотинца — и то если повезет — появлялась медаль…