Ближе всех к пехоте — танковые части, но и у танкистов были свои преимущества перед ней. Танкисты, как и пехота, не имели права уставать, зато уставали их машины, и тогда танкисты получали право на временную передышку. Они не месили сапогами грязь, не лежали в окопах, не несли круглосуточной службы под огнем противника. Но в наступлении их участь не отличалась от участи пехоты, а танкисты наступали всегда, если машины были на ходу.
2
СОРОКАПЯТЧИКИ
Противотанковая батарея, куда Крылова привела военная судьба, по-своему была особым подразделением. Артиллеристы, начиная с семидесятишестимиллиметрового калибра, снисходительно поглядывали на сорокапятки как на своего рода имитацию артиллерии и в сущности не считали сорокапятчиков настоящими артиллеристами. Но для пехотинцев сорокапятчики были артиллеристами, только своими, пехотными, потому что маленькие противотанковые пушки никогда не разлучались с пехотой. Она шла вперед, и вместе с ней шли пехотные артиллеристы. Весной, на вязких дорогах, им приходилось немало потрудиться, чтобы не отставать от стрелковых рот. Когда же пехота рассыпалась в цепь, они занимали в ней свое место.
У сорокапятчиков были свои преимущества перед пехотой, как и у пехоты перед ними. Продвижение орудий на марше, а временами и в бою, зависело от лошадей. Уставали лошади — отдыхали и сорокапятчики, обычно под прикрытием пехоты. Тогда служба у сорокапятчиков была легче пехотной службы. Но в бою пехотинец мог укрыться за бугорком земли, деревом или изгородью, а сорокапятчики катили орудия на виду и представляли собой заметную мишень — не случайно фронтовики называли сорокапятку «прощай-родина». Поэтому пехотинцы берегли своих артиллеристов и лишь в случае крайней нужды рисковали батареей.
Если надо было стрелять, старший сержант Костромин негромко приказывал:
— К орудию!
Тогда наводчик Климов приникал к панораме, его помощник Пылаев располагался справа от казенной части, заряжающий Омский открывал ящик со снарядами, и только одному Крылову нечего было делать, потому что его обязанности заключались в подноске снарядов, а снаряды уже лежали позади орудия. Крылов выполнял самую скромную работу, с какой справился бы любой.
— Амбар с края. Пулемет — видишь? Осколочным!
Пылаев открывал замок, Омский толкал снаряд в казенник.
— Готово!
— Огонь!
Орудие вздрагивало, ствол слегка откатывался назад и возвращался в прежнее положение.
— Еще два снаряда!
Снова вздрагивал ствол, звякали, падая, стреляные гильзы.
— Хорош.
Сорокапятчики много не стреляют — лишь в случае необходимости.
Омский подбирал с земли снарядные гильзы — их сдавали по счету, — бросал в ящик.
— Пошла пехота, — с удовлетворением говорил Пылаев.
По полю широко, вразброс, шлепали мины. Крылов уже знал, что это били немецкие батальонные минометы. Так же было вчера, позавчера и три дня тому назад, и так же, наверное, будет завтра, через неделю, через месяц. Совсем не похоже на скоротечные партизанские схватки, исход которых зависел от того, насколько ты сам был решителен и находчив. Здесь надо было сидеть, смотреть и ждать, не разорвется ли рядом мина; ждать, пока ездовой Сафин не подгонит к орудию лошадей, и тогда расчет поспешит к избам, к которым уже приближалась пехота. Во всем этом было нечто механическое, безразличное к человеку. Шлепнется сейчас мина, накроет расчет, и никто этому не удивится. Где-то в штабе учтут гибель еще пятерых людей, вычеркнут из списков живых, а на передний край пошлют другую пятерку.
Но вот, наконец, наступила передышка. Пехота остановилась в селе. Ездовые поставили оба взводных орудия рядом, дали лошадям сена.
— Крылов, на пост!
Такое с ним уже было. Так же дул холодный ветер, и люди спешили в избы.
— Зачем на дороге стоишь? На крыльцо надо: ветер нет! — Сафин пошел от лошадей к дому, и его невысокая фигура казалась почти квадратной. Теплое чувство к Сафину согрело Крылова. Он постоял у орудийного передка, потрогал притороченный к нему пулемет, словно ожидая чуда. Металл безмолвствовал, а с ним было связано так много. Изба в Старой Буде, сани, за которыми шагала Ольга, землянка в лесу, партизанские заставы. Незабываемые дни. Все такое крупное.
А теперь все уменьшилось, будто он делал не свое дело. Не сошел ли он со своей главной солдатской дороги?
В партизанском отряде цели были ясны и просты, там его ценили за конкретные поступки, и сам он получал удовлетворение от того, что делал. О нем, наверное, там вспоминали и сейчас. Ему бы не уходить оттуда, а шагать с Сенькиным пулеметом дальше по немецким тылам — может быть, та лихая партизанская доля и есть его призвание. Рядом с ним была бы Ольга. А здесь-то ведь не важно, кому стоять…