В штабе, кроме него, были лейтенант Якушкин и писарь.
— Клубника поспевает, товарищ капитан, а в лесу ягоды.
— Клубника? Значит, насчет клубнички?
Лида дала ему возможность высмеяться.
— Так как же, товарищ капитан?
— В чем дело — котелок в руки и айда! Подожди, провожатого дам, а то как бы в лесу… медведь не напал. Якушкин, пойдешь в провожатые иль кого другого дать?
С первой минуты, как только Якушкин увидел Лиду — еще в Елисеевских лагерях, — сердце у него дрогнуло. И хотя свои чувства он скрывал за неизменной веселостью, для комбата они не были секретом.
— Обойдемся без посторонних, товарищ капитан! Разрешите идти?
— Тогда быстро, а то передумаю, сам пойду!
Вслед за Якушкиным и Лидой комбат вышел из землянки, на улице закурил папиросу.
«Хороша, — подумал, следя за ними. — Чего бы не дал за такую женщину…»
Опираясь на палку, Федя Бурлак поднялся на пригорок. Отсюда видна была вся деревня. Избы, дворы, дорога, огороды — все залито солнцем. Перекликались петухи. Пестрели пятна женских платков и кофточек.
Вот она, родина. Здесь Федя родился, вырос, сюда вернулся с войны. А куда же еще ему? Другого такого места во всем мире нет. Только вот на радость ли вернулся-то? Не тот уж Федя Бурлак: не станет в ряд косцов, не перевернет играючи телегу.
А жить надо, делать что-то надо. Свой хлеб он зарабатывал себе силой. Пилил, колол, пахал. Ничего этого он теперь не мог. Конечно, потом, когда окрепнет, он свое возьмет. Только когда вот? Как без дела-то? Кому он такой, без дела-то, нужен? Одной Матрене. Своих детей она похоронила в тридцать третьем году, тогда же и муж ни за что ни про что сгинул. Из всей семьи вдвоем остались — Федя да сестра Матрена. Она ему и такому рада, а больше кому он нужен?
— Здравствуй, Федя, — услышал рядом с собой. Нюра Журабина, с другого края деревни.
— Здравствуй. На покос собралась?
Загорелое Нюрино лицо смеялось, а глаза будто пугались чего.
— Мимо шла. Я присяду? — спросила робко, села, сорвала былинку, прикусила конец, смяла пальцами и все приглядывалась к Феде. Таким его никогда не видела: лицо желтое, плечи острые, глаза круглые, болью налитые.
— Как ты себя… чувствуешь, Федь? — спросила и испугалась, что чувствует он себя ой как плохо.
— Нормально, — улыбнулся Федя, и она улыбнулась, будто лица у них в одной связи были. — По деревне соскучился, сколько раз вспоминал. Приеду, думаю, домой, поднимусь сюда на бугор и буду смотреть…
Он разогрелся на солнце, снял гимнастерку. Нюра хотела сказать что-то и прикрыла ладонью рот: на шее у Феди — до самой ключицы — страшно краснел шрам.
— Тебе… больно? — круглое Нюрино лицо было сейчас сама жалость.
— Нет, зажило все.
— А еще… в живот?
— Доктора мне хорошие попались, вылечили. — не хотел Федя говорить о своих ранах, да все как-то само собой вышло. Разговорился, все рассказал: и о себе, и о докторах, которые его вылечили, и о Жене Крылове — как тот ему два раза жизнь спас, а о себе не позаботился. Да ведь и как не рассказать-то, если люди такие хорошие, а Нюра слушает, будто страдания эти — не его, не Федины, а ее собственные.
Она спуститься ему вниз помогла, плечо подставила. А внизу, у речки, расплакалась.
— Ты чего? — встревожился он.
— Больно тебе было. — только и сказала, только и всего.
Он заглянул ей в глаза. До чего же хорошие глаза. Добрые.
— Теперь мне лучше, хорошо.
Удивительный месяц — июнь.
Десятиклассники осторожно спустили коляску по ступенькам.
— Спасибо, ребята.
Дальше Седой поехал сам. Около него осталась одна Валя, тоненькая девушка с копной русых волос.
— Вы придете на выпускной вечер? — спросила и покраснела от смущения: ходить-то он и не мог.
Седой заметил ее растерянность, улыбнулся:
— Обязательно приду. А что ты собираешься делать дальше?
— Хотела в медицинский, но, может быть, пойду работать. У нас в семье четверо, папа на фронте, а одной маме трудно. Так вы… будете?
— Постараюсь.
Валя свернула в проулок. На берегу Клязьмы Седой задержался, закурил. Спешить ему было некуда.
Миновал еще один этап в его жизни, опять надо было решать, что делать. Закончить десятилетку его побудила беспокойная жажда цели. Сосредоточиваясь на чем-то труднодостижимом, он переставал думать о себе. Теперь, сдав экзамены, он возвратился к прежнему вопросу: «Что дальше?» Еще в марте, перебирая свои школьные учебники, он подумал, не закончить ли ему школу. Вскоре эта мысль овладела им, он обрел временную, но важную цель.