Во двор выходили взрослые. Он увидел отца и мать.
14
ДОРОГИ УПИРАЛИСЬ В РЕКИ
Форсирование рек. Река — не противотанковый ров, ее не обойти и не засыпать. Ее надо преодолеть, как преодолевают полоску земли перед вражескими окопами. Хорошо, если удастся с хода, незаметно переплыть на ту сторону и закрепиться там, но так бывает редко, если повезет. Гораздо чаще пехотные роты попадают под кинжальный огонь, а на воде не рассыпаться в цепь, не укрыться за бугорком земли, и ранение равнозначно гибели.
На переправе у пехотинцев не бывает никакого выбора: они обязаны кратчайшим путем достичь правого берега, пройти вперед, насколько можно пройти, и врыться в землю. Отсеченные рекой от своих, они должны выстоять до следующей ночи, когда к правому берегу потянется новая ниточка плотов. Но теперь водная дорога становится совсем ненадежной. Все, что есть у врага стреляющего, обрушивает на пехоту град пуль, мин и снарядов, и наступает момент, когда на левом берегу уже никто с определенностью не может сказать, есть ли за рекой кто-нибудь, жив ли.
Этот клочок земли находится в центре внимания штабов. События, развивающиеся на нем, полны особого значения и достигают исключительной остроты. Немцы стремятся стереть плацдарм с правого берега, пресечь все артерии, питающие его из-за реки, а левый берег стремится опоясать плацдарм стеной заградительного огня, поддержать и укрепить силы пехотинцев, протянуть к ним мост, потому что плацдарм — это опорный пункт для прыжка на запад, для освобождения новых километров родной земли.
Бой за плацдарм напоминает непрекращающийся пожар на одном и том же месте. Из всех возможных боев сражение за плацдарм — самое кровопролитное. Часы и дни, проведенные солдатом на плацдарме, относятся к наиболее суровым испытаниям на войне.
Ночью расчет сержанта Пылаева окапывался на высоком берегу Десны. На той стороне беспокойно вспыхивали ракеты, выхватывая из темноты чернильную гладь воды. Воздух был насыщен испарениями земли и смолистыми запахами леса.
Подходили и останавливались пехотинцы.
— Гришка тут? — по голосу Крылов узнал Мисюру.
— А, пехота! — отозвался Гришкин.
— Закурить нет?
— Я те покурю! — свирепо пригрозил Петряев. Его большая темная фигура выделялась среди других фигур, застывших в ожидании приказа.
— Закатываем. Взяли, — предупредил Пылаев.
— Чего стоишь — помогай! — Гришкин привлек к работе Мисюру.
— Техника. — проговорил Мисюра, берясь за станины. — В пехоте лучше: хочешь копай, хочешь нет — фриц все равно закопает.
Так состоялось первое знакомство Мисюры с артиллерией.
Подошел Райков:
— Взаимодействуешь?
— Закурить у Гришки.
Они легли на землю — голова к голове, — накрылись плащ-палаткой. Райков чиркнул зажигалкой, осветив лица, и Крылову показалось, что все эти люди — Мисюра, Гришкин, Райков, Пылаев — слились в один ряд с Федей Бурлаком, Сашей, Ляликовым, Седым. По существу так оно и было.
Пехота зашевелилась. Райков смял окурок:
— Ну, пошли купаться.
— Пожрать бы, — сказал Мисюра. — Теперь не скоро привезут.
— Ничего, водички похлебаешь.
Они так и ушли, негромко переговариваясь и поругиваясь между собой.
С тех пор миновали почти сутки. Плацдарм жил. Каким-то неведомым чудом там оставались люди. Ночью их яростно секло на воде, потом пулеметные трассы бешено скрестились на том берегу, днем там дыбом вставала земля. Но когда уже казалось, что на плацдарменном пятачке было уничтожено все живое, оттуда донеслось невозмутимое татаканье «максима».
В панораму Крылов видел, как пехотинцы удлиняли ход сообщения. Где-то там был и взвод Петряева. Несколько раз к пехотинцам осторожно подкрадывались немцы — среди лозы и пойменных трав они были малозаметны. Но их обнаруживал не один Крылов: позади уже тявкали дивизионки, глухими толчками отзывались гаубицы, и перед плацдармом вставала стена земли, дыма и огня, а дальше, у горизонта, распускались гигантские черные тюльпаны дальнобоек. Крылову с его сорокапяткой и нечего было делать.
В сумерках сорокапятчики переправились на плацдарм. Теперь все здесь было изрыто окопами, из которых торчали винтовочные и пулеметные стволы. Плацдарм напоминал ощетинившегося ежа.
Ночь, день и еще одну ночь осатанело били немецкие батареи, а на рассвете гитлеровцы отошли, опасаясь окружения с севера, где уже был освобожден Новгород-Северский. Лавина Центрального фронта покатилась дальше.