Мисюра присел на станину, снял сапог.
— Голенище распороло, — объяснил, вытрясая из сапога землю. — С фрица, что ли, снять? Да у них — суй, что хочешь. Гришк, закурить есть?
— Надо поменьше петь да свой иметь.
Они закурили, прикрывая цигарки ладонями.
— А Райков? — поинтересовался Крылов.
— На отдыхе в санбате вместе с Багаровым.
— Петряев?
— Накрылся батя.
Теперь, с Мисюрой, передовая показалась Крылову почти безопасным местом, и когда на рассвете Сафин подогнал лошадей, Крылову было чуть-чуть жаль уезжать отсюда.
Афанасьев снял с передовой оставшиеся орудия. Он ждал из тыла новые пушки и хотел переукомплектовать расчеты. Но людей не хватало.
— Кого отдашь, Крылов?
— Никого, товарищ старший лейтенант.
— Одного все равно возьму. Будет возможность — верну. Зато получишь пехотинца.
— Пехотинца? Возьмите. Мисюру!
Вместе с новыми пушками прибыло пополнение, да какое! Из госпиталей вернулись Пылаев, Григорчук и еще несколько старых сорокапятчиков. Пылаев получил второе взводное орудие, в расчете у Крылова остались Ушкин и Гришкин.
Обновленная батарея заняла оборону в центре позиции полка, за селом, сожженным еще в сорок первом году.
Началась работа. Втроем расчистили огневую площадку, отрыли ровики и капонир — укрытие с пологим склоном, позволяющим скатить вниз орудие и выкатить назад на площадку. Капонир накрыли жердями и полусгоревшими бревнами, поверх набросали травы и земли. После этого спустили орудие вниз. Теперь оно было надежно замаскировано и защищено от осколков.
Потные, усталые, выкурили последнюю — одну на всех — цигарку и снова взялись за лопаты. Глубокой ночью был готов легкий блиндаж.
— Займись печкой, Гришкин, а ты, Василь Тимофеич, за дровами.
Ночами уже морозило, утром на траве поблескивал иней.
Крылов вышел из блиндажа, прислушался. Передний край подремывал, с немецкой стороны время от времени замысловато отстукивал пулемет.
Гришкин принялся пробивать в земле дымоход, Василь Тимофеич принес из деревни обугленный чурбак, взялся за топор.
— Сержант, там «дехтярев» валяется.
— Неси.
Это был третий пулемет в руках у Крылова. Первый, совсем новенький, даже не побывал в деле, как тогда и сам Женька Крылов. Второй видал виды и гремел на дорогах и лесных опушках. С ним родился Женька-пулеметчик. Этот, третий, тоже видал виды. Днем Крылов почистит его — может быть, пригодится.
Печка согрела блиндаж. Крылов уснул. Ему приснилось, что он лежал на лугу. Вокруг покачивались красные маки, желто-белые ромашки, сиреневые колокольчики — каждая травинка изумрудной зеленью радовала взгляд. От клевера исходил медово-сладкий аромат, в небе плескался жаворонок, кружили грачи — все красиво и естественно, только голоса у птиц необычны: откроет грач клюв — звучит минометный разрыв, еще откроет — новый разрыв, а жаворонок зачастит крыльями, и трещит пулеметная очередь. Вилтов проснулся, сел, улыбнулся нелепому сну: такое и не придумать.
На улице заговорили, потом в блиндаж спустился младший лейтенант.
— Николаев, командир взвода. Можно погреться?
— Располагайтесь, товарищ младший лейтенант.
После Подолякина, убитого под Дмитровском-Орловским, сменились два командира взвода. Один был ранен у Десны, второй как-то незаметно исчез из вида, не успев ни с кем познакомиться.
Следом за Николаевым в блиндаж ввалился Мисюра.
— Ничего устроились, — сказал он. — Закурить бы. Как перешел в артиллерию, махорка у всех кончилась.
— Закуривайте! — младший лейтенант торопливо открыл пачку папирос, и Мисюра незамедлительно воспользовался случаем. Папиросу он сначала понюхал, покатал в пальцах и только потом прикурил от уголька.
— Махорка лучше…
Так началась артиллерийская биография пехотинца Мисюры — с явного разочарования в махорочном довольствии сорокапятчиков. В остальном он был неприхотлив. Блиндаж ему понравился, соломенную подстилку он счел роскошью и охотно вытянулся на ней возле Гришкина.
— А я из училища. — Николаев сунул в печку несколько щепок. — Огонек осветил худощавое лицо, узкий высокий лоб, светлые волосы, тонкий, с горбинкой, нос. — На фронте еще не был — на заводе работал, в Покровке, под Москвой. Зенитки делали.
Крылов подумал, что ослышался.
— А ты… на какой улице жил?
— На Паровозной. Бывал там?
— А я за клубом!
— Не может быть!
— Значит, на военном работал? А Мишу Петрова, случайно, не знал?
— В одном цехе были!
— А. мою мать?