Крылов привстал за деревом, и Мисюра привстал, и Николаев уже стоял, и Камзолов стоя вглядывался в лесную чащу. Что же все-таки там?
Крылов перебежал вперед. Немцы от дороги больше не стреляли, их окопы были пусты!
Он увидел лейтенанта Якушкина и цепочку красноармейцев: это батальон Колесова выходил из окружения!
Сорокапятчики поспешили вдоль дороги. Орудий на прежних местах не было.
— Пушки там! — подсказал пехотинец.
Крылов побежал дальше, но пулеметный огонь прижал его к земле. Обожгло плечо, на зубах скрипнул песок. Лежа Крылов огляделся: кажется, живы все.
Из глубины леса выходила новая группа окруженцев с капитаном Колесовым. Крылов отчаянно рванулся вперед и узнал полянку. Обе пушки были здесь! Немцы выбрали для них единственно возможную в лесу позицию, с которой можно было вести огонь. Но стрелять им не довелось: с помощью пехотинцев сорокапятчики отбили у них оба орудия.
— Разворачивай! — радостно засуетился Николаев.
Но Крылов не двигался с места. Он сидел на станине, тяжело дыша. Он не мог встать от усталости, а на сердце у него было легко. Он избавился от унизительного положения солдата, потерявшего оружие, его расчет вновь стал боевой единицей.
— Взяли! — повторил Николаев и сел сам.
Они все сидели у орудия, усталые и счастливые.
— Закурим, — Крылов достал кисет. Они закурили и почувствовали, что не хватает Гришкина.
— Накрылся Ваня, — проговорил Мисюра и задымил махрой, не прибавив больше ни слова.
Подошли Афанасьев и Луковкин со свитой. Луковкин опять был подтянут и энергичен.
— Чего расселись! — прикрикнул на сорокапятчиков.
— Это они сами отбили орудия, — пояснил Афанасьев.
— А кто — я за них должен отбивать? Сами бросили — сами и отбили. — Луковкин был недоволен собой: хозяином положения он себя здесь не чувствовал и явно торопился убраться отсюда.
— Устюков, посмотри, что с плечом, — попросил Крылов, когда гости ушли. К Устюкову, как к самому старшему, в таких случаях обращались все.
— Царапнуло. Сейчас перевяжу.
Точно в назначенный срок Луковкин доложил командиру полка, что два орудия отбиты у немцев и поставлены в рядах пехоты.
— Операцией руководил лично, товарищ полковник.
— Молодец, капитан. А я уж подумывал, не задержать ли твое представление к награде…
О потерях Луковкин не сказал, а полковник не спросил.
Тем временем сорокапятчики хоронили Гришкина. В могилу насыпали осенних листьев, потом опустили тело и закидали листьями и землей.
— Вот и все, — проговорил Устюков, разравнивая лопатой могильный холмик. — Матушка родила и ушел в землю-матушку.
Камзолов вырубил топором кол, стесал с одной стороны, чтобы было где написать, и карандашом вывел: «Иван Гришкин. Рядовой. 20 лет».
Над землей сгустилась темнота. Кончился еще один день войны и началась еще одна ночь.
Крылов сидел у орудия. Болело раненое плечо. Рядом, прикрывая ладонями огонек, курил Мисюра. Остальные сорокапятчики спали — минувший день вымотал всех.
На передовой лениво вспыхивали ракеты, постукивал дежурный пулемет и куда-то летел в темном небе одинокий снаряд. Война притихла в ночи, чтобы завтра со свежими силами бодрствовать опять.
Далеко позади, в уютной землянке штабного армейского городка, весело гудела железная печка. Композитор Клекотов-Монастырский, насвистывая, жарил рыбу, Комков, сидя за столом, вносил в толстую фронтовую тетрадь дневные впечатления — пригодятся для истории, а Тилиликин-Громов вписал в заветную тетрадочку окончательный вариант своего последнего стихотворения:
На улице послышались бодрые голоса. В землянку вошли Чумичев и майор из армейской редакции. Хозяева шумно приветствовали гостей. Тотчас было готово застолье…
Далеко за Уралом спал на хозяйской перине лейтенант Пятериков, в подмосковной Покровке отдыхал Миша Петров, на тетиной даче беспокойно ворочался в постели Левка Грошов: он мечтал о Рае Павловой, в Москве у аппарата бодрствовал Паша Карасев…
На госпитальной койке метался в жару Саша Лагин. Далеко на западе, за тысячи километров от Березины, плелся в горах под вой ветра истощенный пленом Ляликов…
Всякое несла ночь людям: одних успокаивала, других радовала, третьих тревожила. А для Лиды Суслиной она была бескрайней черной ямой, полной болотной воды и жестких, как проволока, трав. Лида коченела от холода, спина и руки у нее болели. Временами она пугалась: жив ли еще Кравчук. Убедившись, что жив, снова бралась за шинель.