— Я за пленными, бабушка, мама велела.
— К дочери пойдете, — пояснила старушка.
Девочка повела их через речку, повернула к добротному дому.
Хозяйка, полная, лет сорока пяти женщина, ждала их.
— Мне нужен камыш. Поживете, поработаете. Согласны? — она смотрела на них чуть-чуть пренебрежительно, так же поглядывали ее трое ребятишек.
На новом месте оба с недовольством воспринимали свое положение. Унизительная кличка «пленные» прилипла к ним, как смола: «скажите пленным», «пленные идут», «пленных пошлем…»
Крылов теперь со злостью сек камыш, а Антипин, наоборот, работал изо дня в день меньше.
— К черту, — он отбрасывал серп, закуривал. — Волы, что ли…
Им было о чем подумать. Здоровье у них восстанавливалось, тишина и камыши начали угнетать их. Оба почувствовали свою оторванность от людей, от дела, от больших судеб войны. Теперь они охотнее оставались дома, чем за огородами, наедине друг с другом. Елену Дмитриевну, хозяйку, навещали хуторяне. Женщины делились новостями, вспоминали довоенную жизнь, подробности праздников, гадали о судьбе близких; они знали, что делалось в округе, много говорили о немцах. На пленных они не обращали внимания, будто те вообще ничего собой не значили. Так оно и было: два здоровых парня выполняли мелкую, немужскую работу, в то время как хуторские казаки сражались на фронте с немцами, — на какое уважение к себе они могли рассчитывать?
Из разговора женщин они узнали, что старший сын Елены Дмитриевны служил в армии, а муж, председатель колхоза, и четырнадцатилетний сын Петька с другими хуторянами погнали на восток колхозный скот.
В последние дни женщины часто упоминали о беженцах из Сталинграда. Крылов ловил каждое слово, надеясь услышать весть о той стороне, об армии, узнать какой-нибудь штрих, нюанс, напоминающий о бывших десантниках. Они представлялись ему теперь легендарными в своей недосягаемости.
С каждым днем у Крылова усиливалось недовольство собой.
— Староста приходил, — сообщила Елена Дмитриевна. — Завтра пойдете работать в поле.
В поле — значит, на немцев. Для полного унижения Крылову и Антипину этого еще не хватало. А пойти надо было: пора осмотреться.
Утром они присоединились к женщинам, идущим в степь. Тут же шагали двое пленных — пожилой и помоложе. Хуторяне с пленными не разговаривали и будто вообще не замечали их. Крылов остро чувствовал это отчуждение и с трудом подавлял в себе желание повернуть назад.
В степи виднелись копна ржи, еще больше ее стояло на корню: изломанные стебли, полупустые колосья.
Подъехал легковой автомобиль, выглянул немец:
— Вы должны бистро и карашо упрать клеп!
Немец уехал, пожилой пленный и несколько женщин взялись за косы, остальные разбрелись кто куда.
— Бабы, староста!
Староста, хмурый старик с окладистой бородой, сидел в двуколке.
— А вы чего бездельничаете? — крикнул трем молодухам, лежавшим на соломе.
— Чего солому убирать!
— Не вашего ума дело — а ну марш работать!
Они нехотя присоединились к другим женщинам. Крылов и Антипин принесли несколько снопов — пленный помоложе укладывал их в скирд. Снопы — веники, а женщины будто нечаянно волочили их по земле, обивая последние зерна. Староста молча проследил за ними, сказал хмуро:
— Чтобы сегодня скирд был готов!
Он уехал — большинство женщин тотчас прекратили работу. Крылов и Антипин закурили. Две молодухи устроились поблизости от них, разложив перед собой на соломе хлеб и помидоры. К пище они не притрагивались — это завтрак для вида. Третья пробуксировала мимо них сноп, швырнула наверх к пленному и присоединилась к подружкам.
— А Веркин-то — трудодни зарабатывает.
— У меня не поработал бы после бессонной ночки…
— Она его экономит, не как ты Федьку.
— Мой Федька мужик был, не пленный.
Они знали, что Крылов и Антипин слышали каждое слово.
— А эти у кого?
— У Лены Каргачевой.
— Ну она-то их научит!
— Один в калошах.
— Сапоги скинул, чтобы бежать легче.
— А курит, как мужик.
— Может, он и вправду мужик?
— Посмотрим?
— Довольно вам…
Илья встал. Почувствовав неладное, Крылов тоже поднялся. Он впервые так близко разглядывал женщин. Лица, шеи, руки и ноги загорелые, тела крепкие, грубоватые, взгляды насмешливые, вызывающие. У одной расстегнута на груди кофта, другая будто невзначай подняла выше колен подол юбки. Крылов не умел обращаться с женщинами и не мог ответить им грубостью, хотя их нежелание видеть в пленных людей возмущало его. Но Илья кричаще грубо и откровенно оглушил их словами-булыжниками и прямо от копны пошел прочь с поля.