На стоянках поезда они скрывались среди ящиков, переставали курить, чтобы запах самосада не привлек чье-либо внимание. Наученные опытом, они запаслись водой, хлебом, помидорами и солью. Теперь только бы ехать! Каждая остановка тревожила: вдруг конечная? Вот войдут солдаты, примутся за ящики. Что тогда?
За стеной вагона шумно дышала какая-то станция: перекликались паровозные гудки, что-то стучало, ухало, царапало, скрежетало.
— Лос! Лос! — раздалось вдруг совсем близко. Они вздрогнули, хотя окрик относился не к ним.
Они прильнули к дверной щели: взгляд уперся в серо-зеленые фигуры с грязно-белыми номерами на спине. Военнопленные! Со шпалой на плечах они напоминали знакомую им сороконожку, которая медленно перебирала конечностями и готова была рухнуть под собственной тяжестью. Крылов невольно отступил от двери, ноги у него ослабли, будто он тоже шагал среди путей. Недавнее прошлое вплотную приблизилось к ним.
Поборов в себе слабость, он опять прильнул к щели. Военнопленные опустили шпалу и работали лопатами. Ближе всех к вагону стоял номер «1320».
— Ты чего? — прошептал Антипин, увидев, как заволновался Крылов. — Сядь или лучше не смотри!
— Там… Бурлак.
— Ты что — спятил?
Крылов снова взглянул на человека с непомерно широкой спиной — тот пытался сдвинуть ломом шпалу. Неужели Бурлак?
— Лос! Лос!
Надвигался встречный поезд. Тысяча триста двадцатый, опираясь на лом, взглянул в сторону.
— Бурлак! Федя!.. Сюда, сюда!..
— Сдурел? Всех схватят! — Илья отталкивал Крылова от двери, а тот уже плохо соображал, что делал. Но он чувствовал, как качнулся вагон, и видел, что встречный поезд отсекал солдата от пленного.
— Федя!.. Сюда!.. — звал Крылов. Пленный неуверенно повернулся.
— Быстрей, быстрей!..
Илья, словно очнувшись, поспешил на помощь. Они вдвоем схватили пленного за руки, рывком подняли в вагон и задвинули дверь. Теперь все решал случай. Чем дальше они успеют отъехать, тем больше у них будет шансов на спасение.
Пленный лежал вниз лицом, у него не было сил поднять голову. Крылов попытался сорвать с его гимнастерки номер, но не мог: дрожали руки. — Дай-ка я, — Илья оторвал нашивку, потом отломил от снарядного ящика полоску жести, скрутил ее вокруг номерной тряпки и выкинул в степь.
Военнопленный номер тысяча триста двадцать действительно был Федя Бурлак, бывший доброволец второго десантного батальона.
Крылов помог ему сесть, поднес к его губам бутылку с водой.
— Жив, солдатик, — были первые слова Бурлака. Он ничего больше не мог выговорить, его душили слезы.
— Не спеши глотать, Федя. — Крылов отламывал кусочки хлеба, давал Бурлаку. — Не спеши.
Бурлак ел хлеб и помидоры и, казалось, не верил, что избавился от плена и что перед ним Женя Крылов, его товарищ по десантному взводу.
— Одолели они меня. Их было слишком много.
— А батальон?
— Нет больше.
— А Саша Лагин?
— Не знаю, я был с политруком.
Поезд замедлял ход.
— Искать будут, — забеспокоился Илья.
— Вы меня тут оставьте, я им не дамся. — Бурлак встал, сжал в руках лом. Крылову страшно было смотреть на его широкое высохшее тело.
Порожняк остановился перед закрытым семафором.
— Взгляну. — Илья спрыгнул вниз, пошел вдоль вагонов. Вернулся он вскоре. — Быстро к паровозу!
Машинист ждал их.
— Лезь сюда, парень. И вы тоже!
— Успею? — Крылов показал на домик железнодорожника.
— Давай.
— Папаш, одежды какой не найдется?
— У нас и до войны небогато было.
— Человека надо одеть!..
— Чую, что человека, кого же еще… Посмотрю…
Приближался встречный.
— Тебе чего? — из дома выглянула женщина.
— Человека переодеть надо, пленный он. И поесть что-нибудь…
— Иди сюда.
Она сняла с плиты чугунок с вареной картошкой, вывалила ее в старое полотенце, связала концы.
— Бери. Лепешку сунь за пазуху. Каша еще.
— Давайте. Кастрюлю у линии оставлю. Спасибо! — он выскочил на улицу.
— Вот, может, что и сгодится. — сказал старик, ревниво поглядывая на кастрюлю и картошку. Крылов перехватил у него узелок, поспешил к паровозу.
Мимо спешил встречный — замелькали танки и орудия. Вся эта сила направлялась в Сталинград.
Одежонка старика годилась разве что на тряпки.
— Папаша, держи свой хлам! Держи, хрыч! — машинист швырнул старику его узел. — А тебе, парень, нельзя много есть. Скрутит — маму родную вспомнишь. Вон баба что-то несет. Давай, хозяюшка, поторапливайся, ехать надо! Будем живы — сочтемся!