Их тихий разговор нельзя было подслушать в гомоне толпы. Бьюкенен сказал ей, что жизнь их персонажей кончена, а Хуана посмотрела на него так, будто его слова были бредом безумного.
— Меня не интересует, кем мы были, — отрезала она. — Я говорю о нас с тобой.
— Я тоже.
— Нет, — возразила Хуана. — Тех людей больше нет. Есть мы. Завтра начинается реальная жизнь. Фантазия кончилась. Что мы будем делать?
— Я люблю тебя, — сказал он.
Она судорожно вздохнула.
— Я ждала, когда ты ото скажешь… Надеялась… Не знаю, как это случилось, но я чувствую то же самое. Я люблю тебя.
— Хочу, чтобы ты знала, — ты всегда будешь самым дорогим мне человеком, — произнес Бьюкенен.
Хуана начала недоуменно хмуриться.
— Хочу, чтобы ты знала, — продолжал Бьюкенен, — что…
Подошедший официант поставил перед ними поднос с чашками дымящегося кофе и горячими, густо посыпанными сахарной пудрой пончиками.
Когда он ушел, Хуана наклонилась к Бьюкенену и спросила напряженным голосом, в котором слышалось беспокойство:
— О чем ты говоришь?
— … что ты всегда будешь самым дорогим мне человеком. Самым близким. Если тебе когда-нибудь будет нужна помощь, если я что-то смогу для тебя сделать…
— Постой. — Хуана еще больше нахмурилась, в ее темных глазах отражался свет лампы с потолка. — Это похоже на прощание.
— … то можешь рассчитывать на меня. В любое время. В любом месте. Только позови. Я все для тебя сделаю.
— Сукин сын, — отрезала она.
— Что?
— Это нечестно. Я достаточно хороша, чтобы рисковать жизнью вместе с тобой. Я достаточно хороша, чтобы послужить в качестве реквизита. Но недостаточно хороша, чтобы встречаться со мной после…
— Я совсем не то имею в виду, — перебил ее Бьюкенен.
— Тогда в чем же дело? Ты любишь меня, но хочешь от меня избавиться?
— Я не хотел влюбляться. Я…
— Есть не так уж много причин, почему мужчина уходит от женщины, которую он, по его словам, любит. И сейчас я не могу придумать ничего другого, кроме того, что он не считает ее достойной себя.
— Послушай меня…
— Это потому, что я латиноамериканка.
— Нет. Совсем не потому. Не глупи. Прошу тебя. Послушай же.
— Это ты послушай. Может быть, я — это самое хорошее, что у тебя вообще было. Не теряй меня.
— Но завтра придется…
— Придется? Почему? Это из-за тех, на кого мы работаем? К черту их всех! Они ждут, что я снова подпишу контракт. Но я не собираюсь этого делать.
— К ним это не имеет никакого отношения, — возразил Бьюкенен. — Все дело во мне самом. В том, что я делаю. После этого между нами ничего не может быть, потому что я буду уже не тем, кого ты знаешь. Я буду совсем другим, незнакомым.
— Что ты говоришь?
— Я буду не таким, как сейчас.
Она пристально посмотрела на него, так как в этот момент до нее дошел смысл того, что он говорил.
— Значит, ты выбираешь свою работу…
— Работа — это все, что у меня есть.
— Нет. У тебя могла бы быть я.
Бьюкенен молча смотрел на нее. Опустил глаза. Снова их поднял. Закусил губу. Медленно покачал головой:
— Ты не знаешь меня. Ты знаешь только того, чью роль я играю.
Она смотрела на него, потрясенная услышанным.
— Я всегда буду твоим другом, — сказал Бьюкенен. — Помни об этом. Клянусь тебе. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, если ты когда-нибудь попадешь в беду, тебе надо только позвать. И сколько бы ни прошло времени, как далеко бы я ни был, я…
Хуана встала, и ножки ее стула с резким звуком царапнули по цементному полу. На них начали обращать внимание.
— Если ты мне когда-нибудь будешь нужен, я пришлю тебе открытку, будь ты проклят!
Сдерживая слезы, она почти выбежала из ресторана.
И это был последний его разговор с ней. Когда он вернулся домой, она уже собрала свои вещи и ушла. Ощущая пустоту внутри, он не спал всю ночь и сидел в темноте на их общей кровати, уставившись на противоположную стену.
Точно так же, как сейчас смотрел в темноту за окном купе мчащегося поезда.
3
Бьюкенен понял, что это снова с ним случилось.
Он опять впал в кататонию. Потирая болевшую голову, он чувствовал, будто возвращается откуда-то издалека. В купе было темно. За окном была ночь, и лишь время от времени мимо мелькали огоньки форм. Сколько же времени он так просидел?
Он взглянул на светящийся циферблат пилотских часов, часов Питера Лонга, и с чувством смятения увидел, что было восемь минут одиннадцатого. Из Вашингтона он выехал незадолго до полудня. Поезд давно уже должен был проехать всю Вирджинию. Сейчас он, наверное, далеко в Северной Каролине, а может быть, даже и в Джорджии. Вся вторая половина дня и весь вечер? — в тревоге подумал он. Что со мной происходит?
Голова болела ужасно. Он встал, включил свет в запертом купе, но испугался своего отражения в освещенном окне и быстро задернул шторки. Отразившееся в стекле худое лицо показалось ему незнакомым. Он открыл дорожную сумку, взял из несессера три таблетки аспирина и проглотил их, запив водой из умывальника в крошечном туалете. Отправляя свою естественную надобность, он почувствовал, что его сознание опять плывет, соскальзывает на шесть лет назад, и сосредоточился на том, чтобы остаться в настоящем времени.
Надо было входить в роль. Надо было снова становиться Питером Лонгом. Но в то же время надо было и действовать, функционировать. Нельзя было больше сидеть, уставившись в пространство. Ведь весь смысл поездки в Новый Орлеан и попытки узнать, почему Хуана послала эту открытку, и состоял в том, чтобы получить какую-то цель, какое-то чувство направления.