«В 1912 году, когда я был назначен начальником Московского охранного отделения, политический розыск шел спокойным темпом. Начальнику этого охранного отделения требовалось в то время понимать общую обстановку, умело руководить рутиной и «шаблоном» политического розыска и в своих докладах по начальству верно оценивать как силу и значение того или иного подпольного движения, так и возможность новых образований в связи с меняющимися политическими настроениями.
В области чисто подпольных революционных партий положение было донельзя простое и понятное в революционном подполье «барахталась» под полным контролем жандармской и охранной полиции одна только большевистская фракция Российской социал-демократической рабочей партии с ее организациями, рассеянными по наиболее крупным городам; этим организациям мы, жандармская полиция, позволяли едва дышать, и то только в интересах политического розыска»[8].
В этой загадке не понятно, когда это Мартынов «прозрел» в отношении Красина? Когда работал начальником Московского охранного отделения или уже значительно позже, после революции, в эмиграции за чистым листом своих мемуаров?
Тем не менее, ни о каких арестах Красина с отпусканием на волю вольную или о работе Красина на благо империи в период мировой войны Мартынов не вспоминает. По меньшей мере – это странно.
Мог бы и украсить свои мемуары пассажем и получше, чем сетования на изменение «марксистского» отношения к террору».
Как было бы прекрасно, если бы Мартынов вспомнил, что этот террорист Красин в бытность Мартынова начальником Московской охранки, в 1912 году приехал, как ни в чем не бывало в Россию, и по совершенно непонятным причинам занялся мирным и созидательным трудом в промышленности. И не где-то в Тмутаракани, а сначала в Москве, под носом Мартынова, а затем в Петербурге в двух шагах от Зимнего дворца.
Так, между прочим. После начала Первой мировой войны Красин продолжал управлять предприятиями фирмы «Сименс и Шуккерт» в России, которые были поставлены под государственный контроль. Фирма-то была немецкая и ее по существу национализировали. И Красин опять вышел сухим из этого испытания. Мало того. Одновременно Красин стал управляющим порохового завода Барановского, то есть военного завода, выкупленного в казну, а значит государственного! Это человек, который по данным Департамента полиции, как минимум был причастен к реализации добычи кровавого Тифлисского экса, имел отношение к реализации, наследства толи убитого, толи покончившего с собой Саввы Морозова, человека арестованного в Финляндии, пытавшегося бежать, с перестрелкой его подельников с полицией, но был отпущен, так как документы Департамента полиции, позволявшие его арестовать опоздали… Но остались и могли быть предъявлены для обвинения, как только Красин пересек границу империи. Этого не сделали. Почему? Людей причастных к революции и за более мелкие делишки отправляли на виселицу или каторгу.
Кроме того, Красин не попадал под амнистию (не с его послужным списком революционера) приуроченную к празднованию 300-летия Дома Романовых. Нет, он вернулся еще за год до юбилея, легально в мягком вагоне и не по амнистии, а просто приехал руководить предприятием, всего-то и дел.
Амнистия к 300-летию и «забывчивость» охранки
В 1913 году по амнистии к 300-летия Дома Романовых срок каторги был сокращён до двадцати лет, например, Фанни Каплан. Той, что потом полуслепая, в Ленина не попала. Каплан снизили срок каторги с пожизненной до двадцати лет. Первоначально ее вообще приговорили к смерти, но как несовершеннолетнюю отправили на каторгу. За то, что в гостинице в Киеве она изготавливала бомбу. В результате неосторожного обращения бомба взорвалась, Каплан получила ранение в голову, частично потеряла зрение и была задержана полицией. По сравнению с тем, что доподлинно было известно охранке о Красине, Каплан просто гимназистка с недостаточно хорошей дисциплиной. Именно Красинские лаборатории изготавливали «адские машины» и для покушений и для экспроприаций и, как нам уже известно, чуть ли не рядовые полицейские знали, что это бомбы Красина. Мы об этом писали.