А еще в начале XVII века в Московии отдельная «та-рель» (как тогда говорили) дается только царю и его жене. Остальные гости на царских пирах группируются возле блюд и тарелей, едят по нескольку человек из одной посуды. Только к середине XVII века устанавливается новая дворцовая норма — каждому участнику пира ставят по отдельной тарели.
К концу XVII века в большинстве аристократических домов отдельная тарель — нечто совершенно обычное. Если учесть, что ложки и кружки для питья и раньше были у каждого свои, то получается — в придворно-аристократической среде индивидуальность каждого человека подчеркивается уже очень последовательно. Обычай стремительно завоевывает себе сторонников в среде широких слоев дворянства, в том числе провинциального, приказных, купцов, посадской верхушки.
В среде же основного населения страны — крестьянства, основной части жителей городов, люди по-прежнему едят из общего горшка (обычай дожил до XX века) и очень часто не имеют определенного места для сна. Нет у них постели, отделенной от других постелей. Все спят вповалку, никто не выделен (как и за столом). Стоит ли удивляться, что многие люди настолько не отделяют себя от «своей» группы, что даже собственное тело не считают чем-то отдельным и особенным. Чем-то таким, что принадлежит только им самим и чем они могут распоряжаться только сами.
Человеку патриархального общества вполне приятно находиться в группе, осмысливать себя как часть группы. А в каждой общности есть свои вожди. Свои уважаемые люди, которые решают за других, что им делать и как. Этим людям каждый представитель клана оказывает уважение и подчиняется. Такому человеку вполне комфортно, если его всегда контролирует государство, корпорация, община, род, семья. Ему нравится, что у него всегда есть начальник — «второй отец»; он готов почитать этого начальника почти так же, как настоящего отца.
Большинство людей патриархального общества навсегда, до старости и смерти, остаются как бы немного детьми. «Взрослые дети»... В чем-то, конечно, вполне взрослые: в труде, в отношениях с животными, растениями, младшими членами семьи. Но тут же они и «маленькие»...
По отношению к тем, кто их старше по возрасту, положению в обществе, по чину.
На Московской Руси XVII века даже бояре — верхушка знати, матерые мужики лет по 40 и 50, — постоянно ведут себя как малые дети: таскают друг друга за бороды, колотят палками, плюются и обзываются «какашками», «старыми козлами», «вонючками» и «гадинами»... В общем, детский сад на лужайке.
Бояре не дети; они — могучие, пузатые, бородатые дядьки с сединой в бородах и в волосах. Они — люди с огромными правами и колоссальными возможностями. На каждом из них лежит ответственность за дела государственного масштаба, вопросы войны и мира. Они — полководцы, строители и защитники городов, тысячи людей (тоже взрослых, бородатых, солидных) глядят на них, как на «вторых отцов».
Но они же между собой ведут себя без всякого личного достоинства, смешно, как малые дети. И так же наивно жалуются, наушничают друг на друга царю. Или честно бьют челом: мол, батюшка, рассуди нас! Мы ведь «духовно млады», поучи...
И царь действительно ковыряется в этих «обзывал-ках», разбирает, кто кого и как обозвал, примиряет, наказывает, учит... Как воспитательница детского сада.
Вот потрясающая история, которая произошла в 1634 году. В этом году князь Дмитрий Михайлович Пожарский со своим двоюродным братом Дмитрием Петровичем подал царю челобитную, и в этом документе очень ярко проявилось все, что содержится в родовом строе.
«Племянник наш, Федька Пожарский, у нас на твоей государевой службе в Можайске заворовался, пьет беспрестанно, ворует, по кабакам ходит, пропился донага и стал без ума, а нас не слушает. Мы, холопи твои, всякими мерами его унимали: били, на цепь и в железа сажали; поместьице твое, царское жалованье, давно запусто-шил, пропил все и теперь в Можайске из кабаков нейдет, спился с ума, а унять не умеем. Вели, государь, его из Можайска взять и послать под начал в монастырь, чтоб нам от его воровства вперед от тебя в опале не быть», — так писали царю главные мужчины рода Пожарских.
Зрелище разъяренных родственников, лупящих по заду можайского воеводу, дядьку за тридцать лет, способно вызвать разжижение мозгов у человека XXI столетия. Но, как видите, в XVII веке дядюшки вполне могут приехать к племяннику, служилому человеку, и по месту прохождения службы вломить ему и даже заковать в цепи.
Общество вовсе не крутит пальцами у виска; все вполне сочувственно наблюдают, как два пожилых дядюшки лупят и заковывают взрослого, самостоятельного племянника, не последнего из служилых людей Московии.