Мужчина слегка наклонил голову вперёд в приветствии, от чего на глаза упали ещё более тёмные тени, сделавшие его лицо черепообразным. Лишь орлиный нос, остро выступающий, всё ещё выдавал в нём человеческое лицо. Он пугал только одним своим присутствием, хотелось прикрыть Люциан собой, но почему-то получалось наоборот.
— Приветствую, человек, — мужчина снисходительно улыбнулся уголками губ.
Я всё ещё не видел его глаза, но был уверен — они лукаво смеются.
— П-приветствую... — кое-как произнёс в ответ.
Меня охватила непонятная дрожь вперемешку со злостью. А что ещё можно чувствовать, когда любимая женщина много месяцев пропадает, а потом возвращается с другим мужчиной? Только злость.
— И зачем ты его искала? — обратился к Люциан. Она прижалась ко мне ещё крепче и ответила:
— Для тебя... Для нас…
— Ох, — подал голос неизвестный с тростью, — позвольте мне представиться, тогда, как только вы услышите моё имя, всё станет на свои места. И вопрос — почему я здесь? — думаю, исчерпает себя. Ведь так, госпожа Люциан? — он обратился к ней, на что она только неуверенно кивнула.
— И кто же вы, наконец? — невыдержал.
— Я — Виктор Франкенштейн, доктор Франкенштейн, если быть точнее. Полагаю, вы обо мне уже читали, и неоднократно. Ведь так? — Теперь настала моя очередь кивать.
Сказать, что я был ошарашен — не сказать ничего. Меня пробил необъяснимый трепет к этому существу, стоящему передо мною, — и не было сомнений в правдивости его слов — хотелось просто склониться перед ним в уважительном поклоне.
— Думаю, мне всё же придётся объяснить, зачем я здесь, — вывел меня из оцепенения, — а то, боюсь, вы не догадаетесь.
— Да, прошу, — попросила Люциан и, схватив меня за руку, повела в гостиную. Я, словно зомби, подчинился и поплёлся за ней.
Как только мы очутились в довольно светлой комнате, она тут же задвинула все шторы, не оставив ни единую лазейку, но даже так мы всё ещё свободно видели очертания предметов и друг друга — большего не надо.
Люциан хотела сесть рядом, но я бесцеремонно схватил её запястье и усадил на свои бёдра. А доктор Франкенштейн — не знаю, тот ли самый он Франкенштейн — уселся в кресло напротив, скрестив ноги, не выпуская из рук змеиную голову. Просто посмотрел на нас и начал:
— Как вы уже знаете, из книги моей горячо любимой подруги¹, — он шутливо покрестился, — я являюсь первым создателем искусственной жизни. Когда-то давно, очень давно, мы с ней познакомились, она показалась мне довольно интересной и мечтательной личностью, вот я и рассказал ей о своём великом эксперименте, но, конечно, лишь частично и без подробностей. Так что большая часть её произведения — вымысел, но даже он опасен.
— И сколько же вам лет? — вырвалось у меня.
— Уже более двухсот лет.
— Значит, вы тоже вампир, раз других неизведанных человеку существ нет?
— Не совсем. Я — учёный, обычный человек, в каком-то смысле. По правде говоря, никакую искусственную жизнь я не создавал. Моё достижение заключается в ином — я смог усовершенствовать человеческое тело, благодаря вампирской крови. Знаешь, до этого никому не удавалось натворить такое, впрочем, как и сейчас.
Вот теперь я понял задумку Люциан. Да и сложно не понять после слов "усовершенствовать человеческое тело". А тем временем он продолжал:
— Я перед ней в большом долгу, ведь именно она поверила в меня и поделилась жидкой и подвижной соединительной тканью внутренней среды организма, только благодаря... — он ударился в непонятные термины, но быстро одёрнул себя, вспомнив, что никто из нас не понимает сказанного, и перешёл опять на нормальную речь: — Ах, да! Вы не пойдёте. Как сложен путь непонятого гения, кажется, только такая неугомонная мечтательница как Мэри, способна понять... Ну и госпожа Люциан, конечно, но её мысли всегда оставались для меня загадкой…
— Короче давай, — поторопила его Люциан.
— Да-да, разумеется, — он принял прежнюю суровость и продолжил: — Если кратко, то, Александр, мне нужно сделать из тебя подобие себя, повторить эксперимент двухсотлетней давности. Но есть одна проблема — шанс на выживание один из десяти.
— Но всё же он есть, значит, я согласен.
— Согласны так согласны, мне наплевать, лишь бы, наконец, вернуть должок госпоже Люциан. Не люблю быть должным, это меня мучает вот уже столько десятилетий, — он резко поднял трость, её конец почти дотронулся до слегка трепещущей груди моей любимой. Я же резко подвинулся назад. — Ну что ж, тогда следует спросить вас, госпожа Люциан: согласны ли вы? Ведь это огромный риск не только для него, но и для вас. Он же не в курсе?