— Ничего особенного, просто со мной поедете только вы, Александр, а госпоже Люциан придётся довериться мне и верить в наши силы. Ведь я не могу раскрыть тайну, где же на самом деле находиться моя лаборатория. А о поставке крови… С вами, госпожа Люциан, свяжется мой доверенный, он-то и будет доставлять мне вашу драгоценную кровушку. Ну что?
Я уже догадывался об этом. За то время, что мы с ним провели в разговорах, он никогда не говорил больше, чем считал нужным, лишь иногда приподнимал уголок занавеса. Он мутил, иногда беспощадно вводя нас в заблуждение. Или только меня? В любом случае, у нас нет другого выбора, поэтому нам, как бы этого не хотелось, придётся довериться сумасшедшему доктору, безумному старику с потрясающими воображение знаниями и молодым лицом, неизменно стучащий повсюду металлическим концом трости.
Люциан, всё же немного подумав, ответила угрожающим, пробирающим до мурашек голосом:
— Ну что же, так тому и быть, но помни — если с ним что-то случиться, то тебе следует сразу перерезать себе горло, ведь я найду тебя, и не думай, что всё закончится лишь смертью. Поверь мне, за столь долгую жизнь, я научилась причинять боль, невыносимую боль, такую, из-за которой люди сами себе вырывают языки... Знай: тебе не сбежать, — закончив говорить, она беззаботно, почти дружески похлопала его по плечу. — Но я верю, ты справишься.
Наконец-то мерзкая улыбочка стёрлась с лица Франкенштейна, он выдохнул. Только сейчас понял, что всё то время, что она говорила, мы вдвоём не дышали. А Люциан может быть пугающей, с ней лучше не шутить.
— Я понял вас, госпожа Люциан, — ему всё же удалось успокоится и произнести достойный ответ.
***
Много часов — не скажу точно сколько — я ехал в машине, потом в самолёте, потом опять в машине, опять в самолёте и, наконец, машина, и всё. Мне завязали глаза самодельной повязкой, поэтому я практически ничего не видел, лишь через тонкую щель между плотной тканью и щекой виднелись мои ноги. Иногда слышались голоса, разговаривающие на неизвестных языках. Речи текли то плавно, то бурно. Один раз я узнал немецкие слова, а в другой раз несколько итальянских. Даже во время еды мне запрещалось снимать повязку, только в туалете. Тогда меня выталкивали в маленькие помещения, обычно с одной раковиной и унитазом. Быстро справлял нужду и снова завязывал дурацкую тряпку на глаза. Но грех было жаловаться, тем более я ожидал что-то и похуже этого.
***
— Наконец-то мы пришли! — радостно заорал мне в ухо доктор Франкенштейн, одновременно с этим срывая тряпку с моего лица. Он затараторил на неизвестном языке, чем-то похожим на латынь, или, думаю, это она и есть.
Я слегка пошатнулся и упёрся рукой об высокий стол, забитый множеством пробирок, наполненных частично или полностью цветными жидкостями. В нос ещё при входе ударил странный запах, а теперь он стал невыносим — запах реактивов.
Помещение с высоким стенами и без окон было усеяно тут и там огромными столами, заполненными различного рода барахлом. Над самым потолком тянулись толстые и тонкие трубы, почти загораживая те редкие лампочки, которые ещё способны светить. На протяжении всех стен были стеллажи до самого потолка, забитые до отказа книгами, что новыми, что старыми, всё одно. Где-то в углу, заваленном мусором, нашлось кресло и письменный стол напротив, с грязными тарелками и кусками чёрствого хлеба. А у самой двери лежал в вертикальном положении замызганный, покрытый жёлтыми пятнами матрас, видимо, он на нём спит, измученный изнурительной работай.
— А это что? — спросил, одновременно указывая на матрас и отгоняя от лица крупную муху с зелёным брюшком, она громко жужжала и всё наровила сесть на щёку.
— Это для тебя, будешь на нём спать, словно верный пёс, охраняющий дверь в покои хозяина, — произнёс с самодовольной усмешкой, а потом одним молниеносным движением поймал надоедливую муху и с хрустом раздавил её между большим и указательным пальцем.
Я ошарашенно смотрел на него. Не может же он в самом деле заставить меня спать в этой помойке, хотя я и готов на это, лишь бы он поскорее закончил работу.
— Да шучу я, конечно. Твоя комната рядом, а это, — он ткнул носком чёрной туфли в матрас, — я выкину.
— Вот не знал, что вы ещё способны шутить.
— Я и сам не знал…
Уже на следующий день мы преступили к работе, первым делом Доктор Франкенштейн взял целую кучу образцов моих тканей и тому подобное, провёл, кажется, бесконечное количество тестов. Всё это продолжалось в течение недели, пока он окончательно не убедился в своих предположениях, о которых он ничего не говорит мне. И вообще, Франкенштейн, оказывается, любит работать в полной тишине, только изредка включая проигрыватель с виниловой пластинкой, и тогда чудесная музыка прошлого века окутывала нас нежным звучанием.