А я лишь молчал, измученный длительной трансформацией.
Франкенштейн освободил меня от ремней, помог встать, а после принёс узкое зеркало в человеческих рост.
Я удивлённо ахнул. До сих пор мне не удавалось увидеть своё отражение, лишь изредка, например, в чаше супа или кровавой луже на блестящей поверхности стола после съедения сырого куска мяса. Тогда я видел клыки, длинные лохмы волос и два черных глаза с красными белками. Но теперь я увидел себя целиком.
Я стал выше, пальцы тоньше и длиннее, ногтевые пластины потемнели почти до чёрного цвета, волосы отросли ниже плеч, а на висках виднелась лёгкая седина, как у Франкенштейна. Лицо приобрело хищные черты, обострилось скулы. Клыки слегка уменьшились, а глаза стали более… человеческими — чем несколькими днями ранее — исчезло покраснение. Я стал шире в плечах, а мышцы налились силой и объёмом. Всё тело наполнилось лёгкостью. Некогда испорченное зрение снова стало стопроцентным.
— Вы даже лучше, чем я, господин Александр, — прервал самолюбование Доктор Франкенштейн.
— Господин?
— О-о, да, теперь вы на совсем другом уровне, нежели обычные людишки.
— Не забывайте, что мы с вами тоже были когда-то «обычными людишками», мы, в каком-то смысле, и сейчас ими остаёмся.
— Великолепно!.. — снова начал выкрикивать бессмысленные восторги. Достал тот самый блокнот, начиркал в нём несколько непонятных слов и захлопнул его со словами «всё, я закончил».
— Всё же вы чокнутый, доктор Франкенштейн, — произнёс я, стараясь отыскать в ворохе грязной одежде хоть что-то маломальский приличное, чтобы прикрыть наготу.
— Правда, господин Александр? — Я кивнул. — Как я рад это слышать, вы даже не представляете. Можно теперь, после столь трудной и длительной работы, отправиться на пятидесятилетний отдых.
— Длительный? И сколько же прошло времени? — удивился я.
— Вот уже почти два месяца. Вы не замечали, потому что большую часть времени спали. А бедный я работал.
— Значит, сейчас уже лето… Уже год, как я её знаю…
— Да-да, давайте без сентиментальности. Я уже сообщил госпоже Люциан о завершении эксперимента полным успехом, — он посмотрел на наручные часы. — Самолёт через час, он доставит вас прямо к ней.
Сердце заликовало. Я несколько раз подпрыгнул на месте и стал с удвоенным усердием приводить себя в порядок. Первым делом отправился в тесную душевую. Только здесь, убрав подобие набедренной повязки с паха, заметил, что там тоже всё преобразилось: стало больше и толще. Вот я Люциан порадую…
Глава 20 Часть II
Вместе навсегда
Стоял под палящим летним солнцем, даже слишком палящим. Думал, раз я не чистокровный вампир, то такие проблемы, как ослабление из-за солнечных лучей и жажда крови, меня минуют, но как же я ошибался. По сути я являюсь чем-то наподобие полукровки, единственным, если не считать доктора Франкенштейна, в мире.
Незаметно мысли потекли в другое русло, и мне вспомнились её слова, о том, что детей у нас никогда не будет. Как же грустно... Она единственная, с кем бы я решился создать большую семью, но, к сожалению, мы будем только вдвоём. А взять человеческого ребенка не хватит решимости.
— Что застыли? Радуйтесь, мы, наконец-то, долетели. Я уже вызвал машину, через часа два будем у вашего дома, господин Александр, — сказал Франкенштейн, стоя со мной на автобусной остановке, рядом с аэропортом; мы ждём такси, которое не спешит обрадовать появлением. — Вот представьте, господин Александр, какова будет ваша встреча, — не унимался он. — Я должен на это посмотреть, разглядеть всё в мельчайших подробностях. Сами подумайте, — он пошло высунул кончик языка и так продолжал говорить, — ваш секс выйдет теперь на новый уровень. Это отличная возм-м-м...
Резко захлопнул его рот, да так, что он прикусил язык; тёмно-алая струйка полилась по ж подбородку, одновременно с этим пачкая мою ладонь.
В этот момент ярость во мне бушевала ураганом, грозясь сломать тонкие стенки самообладания. Да как он, этот мерзавец , посмел такое предположить? Чтобы я разрешил ему присутствовать при этом процессе? Ха! Мне легче оторвать его голову.
— …м-м-м... — продолжил он.
Убрал руку. Франкенштейн, глубоко вздохнув, бросил обиженный взгляд, словно не понимая, с чего это вдруг на меня нашло.
— И не смотри на меня так, сам виноват. — Сорвал пучок травы и вытер им окровавленные пальцы, а Франкенштейн достал белоснежный платок из внутреннего кармана чёрного пиджака и, выплюнув сгусток крови на асфальт, приложил его ко рту.