— Забирайте. А мать этого подкидыша мы обязательно найдем.
— Только не вы, — сказал я. — Другие, может, и найдут.
— Минуточку! — Лейтенант встал из-за стола. — Вы знаете этого гражданина? — Он показывал на меня авторучкой.
— Господи! Да это же наш сотрудник, — сказал Захаров. — Вижу, вы тут с ним немного тово…
Дежурный врач сказал мне:
— Ну, папаша, прошу. — И жестом указал на дверь. Дежурил врач по кожным болезням.
Все улыбались, даже лейтенант милиции. Только мне было обидно и горько. Я вынес ребенка на улицу. Не знаю, что бы я сделал с той, которая дала этому существу жизнь.
Придя в школу, я принялся в раковине стирать свои брюки. Сушил я их над электроплиткой в соседнем классе.
Вошел Гринин, сказал:
— Поздравляю, Игорек. Ты, оказывается, проворный парень. Уже папашей стал.
— Таким папашей сделаться нетрудно. — Я сидел перед плиткой на корточках.
Мне надоело сушить брюки, я повесил их на спинку стула, выпрямился и подошел к окну. В открытую форточку доносилась танцевальная музыка из парка.
Валя… Чем дальше уходила от меня Венера, тем все ближе становилась Валя. Я вспомнил первое впечатление о Вале. Тогда я был уверен, что она и не посмотрит в мою сторону. Но появилась другая, и я бросился за нею. Зачем? Валя… тихая и такая красивая. Ну, не такая, как Венера… и все равно в двадцать раз лучше меня. Каюсь, Валя, что я такой непостоянный. Но ничего, я исправлюсь, и ты узнаешь, каким хорошим другом я могу быть для тебя.
Я прошел по классу, потом пошел гулять по залу. Хорошо, что среди нас одни ребята и по школе можно разгуливать в трусах.
Запахло гарью, и я, вспомнив о своих брюках, стремглав побежал обратно в класс. Что я надену, если они сгорят?
От плитки поднимался дым. Это догорал мой носовой платок, каким-то образом выпавший из кармана.
В час ночи я принялся отглаживать утюгом, взятым в больнице, свои брюки. Может быть, никогда еще учительский стол не испытывал такого давления.
Когда я вошел в общежитие, Гринин и Захаров уже спали.
Я повесил брюки на вешалку и лег на койку, накрывшись одеялом с головой. Теперь будильник тикал приглушенно.
Я вспомнил первую ночь, проведенную в этом классе. Тогда я мечтал совершить подвиг, теперь я знал, что совершить его не так-то просто.
Как я завидовал Коршунову, его умению! Если бы хоть когда-нибудь я был похож на него!
Хорошо мечтать о подвиге, о славе, об открытиях, а вот попробуй соверши хотя бы самую малость сам.
И все же… я надеюсь. Правда, уже не так, как в первую ночь, проведенную здесь.
Я уже начинал засыпать, когда услышал стук в окно. Или мне показалось? Лениво высунул голову из-под одеяла. Я пока еще не знал, что стук в окно ночью — это значит, чья-то жизнь в опасности. Стук повторился.
Кому понадобилось нас будить? Может быть, в больницу привезли интересного больного и дежурный врач послал за нами? Захаров, кажется, просил на утренней конференции всех врачей об этом.
Я побежал к окну и вгляделся в темноту: женщина держала на руках ребенка.
«Опять женщина с ребенком! — мелькнуло в голове. — Опять какая-нибудь каверза».
Женщина подняла руку. Я просунул, голову в форточку и спросил:
— Что случилось?
— Умирает мой Гришенька. Помогите! Мне сказали, тут доктора живут.
Я услышал глухие рыдания. Голос женщины был немного знаком. Я не мог вспомнить, где его слышал.
Ах, это Гриша… Не тот ли, который пас корову под дождем в день нашего приезда?
Раздумывать было некогда. Когда просят о помощи, некогда долго раздумывать. Я закричал изо всех сил:
— Подъем! Тревога! — и включил свет.
Первым вскочил Захаров. Спросил:
— Что случилось?
Гринин сел, сбросив с себя одеяло.
— Пожар? Пожар на первом этаже не страшен, чего орешь?
— Быстро одевайтесь! — крикнул я. — Человек умирает! — И, натянув брюки, выбежал из класса. Открыл ключом входную дверь, сбежал с крыльца, закричал: — Несите сюда!
Я взял мальчика на руки, внес в класс и положил на стол, на котором недавно гладил брюки. И подумал, что, может быть, никогда еще на этом столе не лежал больной человек.
— Что с сыном? — спросил я женщину.
— Не знаю. Ничего не знаю.
Губы ребенка не двигались.
— Он же не дышит! — сказал Гринин.
— Может, он подавился костью? — спросил я.
— Зачем вы сюда его принесли? — крикнул Гринин. Лицо его выражало испуг и растерянность.
— Рассказывайте быстрее. Что с ним? — потребовал я.
— Он второй день ничего не ест, только чай пьет. Больше ничего не знаю.