Мой карманный вампир не был живым в общепринятом смысле этого слова. Но принцип самосохранения распространялся на него точно так же, как на любую живую тварь. Он дёрнулся, разрывая тонкую плёнку меж первой и второй гранями Мрака – сам по себе, без команды.
- Рин!
- Я тут ни при чём! Вы же знаете, что обезболивание здесь невозможно!
- Ладно. Продолжаем.
Новый взмах бесплотного лезвия. Новый всплеск боли – ожидаемой, но оттого лишь более острой. До невыносимого. Гадство, никогда не думал, что это будет так…
"И как долго ещё это будет?"
Словно в ответ на заданный самому себе вопрос Мрак взбурлил. И реальность сошла с ума. Касания бесплотных лезвий показались мне ласковой щекоткой, когда гигантские ледяные щипцы сомкнулись на "шее" Двойника… и одним мощным рывком оторвали ему "голову". Моё бренное тело, о котором я чуть не забыл, сосредоточенный на происходящем вдали от Середины и много ниже, вздёрнуло в непроизвольной судороге. "Подзатыльник" утратил контакт с моим затылком, так что на следующие несколько секунд – долгих, очень долгих! – я ослеп и оглох. Во всех смыслах, потому что глаза и уши тела ослепли от адской боли. Буквально, без преувеличений, адской. Даже способность мыслить, и та оставила меня… а кого бы не оставила?
В состоянии безмыслия я призвал Двойника к себе. Выдернул, как руку, по неосторожности опущенную в кипяток. Или, лучше сказать, угодившую в капкан. Рывок сопроводили новые, такие же мучительные вспышки боли. Моего несчастного вампира рвали на части, не оперировали, а именно рвали, и я прочувствовал это в полной мере. Так, что дыхание пресеклось, а сердце, сжавшись судорожно, не поспешило расслабиться. Кажется, я умирал.
Но выдернуть Двойника из капкана я всё-таки смог.
И тогда ад явился за ним в Середину.
Чьи-то сильные руки сдёрнули меня с ложа боли и потерь, перекинув через не менее сильное плечо, как забытую тряпочку (противоестественные судороги уже стихли, сменившись столь же противоестественным расслаблением). А потом под грозный сухой шелест, грохочущий гул и слепящие вспышки меня куда-то понесли. Бегом. Я же ничего не мог сделать, потому что пострадавший Двойник продолжал заливать меня болью. Болью.
БОЛЬЮ.
В тот момент я не выл и не бился, как рыба на суше, только по одной причине: в лёгких не осталось воздуха, а мышцы обратились в вялые гуттаперчевые шнурки. Гордость? Ха. О ней я и не вспоминал. Я сознавал себя ровно настолько, чтобы соображать: если немедленно, вот прямо сейчас, не запустить собственное, мать его, сердце, – я сдохну, и очень скоро. Но в тот момент подобная перспектива перестала меня пугать. Тот, кто хлебнул в своей жизни хоть чего-нибудь пострашнее страданий в очереди к стоматологу, меня поймёт. БОЛЬ – замечательное лекарство от воспетой Джеком Лондоном жажды жизни!
И всё же я попытался. Я попробовал сплести пару простейших заклятий исцеления – благо их вдолбили мне почти на уровень рефлексов. За попытку эту я был немедленно вознаграждён яростными, ослепительными, вышибающими мозги и душу вспышками БОЛИ. И вот тут-то мне не просто стало безразлично, выживу я или нет. Вот тут мне уже захотелось сдохнуть по-настоящему. Захотелось до самого донышка, до последней капли, до истошного визга.
Потому что если любые мои попытки творить заклятья отныневсегда будут заканчиваться именно так…
"Дыши, с-скотина!" – воспринял я чужой приказ, сдавленный, как мат сквозь зубы.
И задышал. Потому что моё непокорное тело вздёрнуло и построило целительное заклятье. Чужое. Кстати, в столь неуважительном обращении, как я понял позднее, начисто отсутствовал даже малейший намёк на мою личность. Обругали мою подыхающую плоть, обстоятельства, не в последнюю очередь самого автора приказа – но не меня.
Айс. Его мысленный "голос".
Но толком разобраться в ситуации я не смог. Не в лучшей форме был для этого, говоря мягко – а если б и случилось иначе, вполне мог не успеть что-либо понять. Громовой волной взрыва меня снесло, приподнимая над грешной твердью, и швырнуло в общем направлении, грубо совпадающем с направлением бега. Три или четыре побега кустарника я своей тушкой сломал, а вот ствол дерева чуть не сломал меня самого.
Может, оно и к лучшему, потому что встреча с деревом помогла мне потерять сознание.
Наконец. Вот счастье-то!