Ещё и в управлении Даром не попрактикуешься — Катерина, как Куратор, всей группе запретила даже думать о таких экспериментах! Лично пообещала нарушителя, буде такой глупец найдётся, за борт выкинуть.
И как-то ей все поверили. Её взгляду и ласковому, вкрадчивому голосу, пробирающему до костей, как-то хотелось верить. Или не хотелось, но, всё равно, верилось, помимо желания.
Я тоже поверил. Однако… к середине пути, к исходу первых суток, я уже сам был готов за борт выпрыгнуть! Чтобы самостоятельно, своими силами добраться до места назначения быстрее, чем внутри этой роскошной душегубки.
Эх… а ведь представлялось всё так… иначе. Романтичнее. Веселее. Сами собой перед глазами вставали картины широких открытых палуб с красивыми надёжными перилами, канаты, тянущиеся к баллону от висящей под ним гондолы канаты и верёвочные лестницы. Такие же открытые, как на шикарных яхтах или старинных парусниках. Пушки на платформах по периметру. Пусковые «ракетные» установки. Огромный винт-пропеллер, вынесенный на длинном шесте-валу перед носом дирижабля… Верный мощный лук в руках, пара револьверов в кобурах на ремне на поясе… и гаргульи, лезущие через борт… и оскаленная пасть огромной атакующей виверны…
Тфу! Не важно. Здесь, всё равно, ничего даже близко подобного не было. Во-первых, как я уже говорил — высоты. Открытая палуба ещё возможна где-нибудь на пяти-восьми сотнях метров. Но уж никак не на трёх-четырёх тысячах. И скорость у такой «открытой» «романтичной» посудины должна была быть не больше, чем у улитки. «Романтики» много, практики мало.
Здесь всё выверено и заточено на эффективность. Ничего ненужного или лишнего. Исключительно функциональность, экономия и практичность. А виверна и гаргульи… Хм, посмотрел бы я, как что-то подобное попыталось бы приблизиться к нашему дирижаблю, на котором девятнадцать Одарённых с Первой по Четвёртую Ступень освоения Дара и… Катерина. В какую тонкую кровавую взвесь эту «виверну» раскатали бы по окружающей атмосфере в считанные секунды! И чирикнуть бы не успела!
Да и высота, опять же… не летают так высоко живые существа. Нет здесь для них пригодных условий.
Но, слава Творцу и его Замыслу, не длится ничего вечно. Не стал исключением и этот перелёт. Да и… если уж быть честным и положить руку на сердце, не таким уж и ужасным он вышел. Ведь гитара-то моя была со мной. И целых восемнадцать пар свободных «свежих» ушей в наличии, обладателям которых, как и мне — скучно… А песен я теперь уже много знаю.
Рамштайн, правда, исполнять не стал. Во-первых, и без Рамштайна в моём репертуаре хороших русскоязычных произведений хватает. Во-вторых, для Рамштайна одной только гитары, даже такой, Артефактной, как у меня, недостаточно. Нельзя их песни упрощать, от этого всё впечатление теряется. Ну и в-третьих: я ещё помнил свой недавний кураж — рисковать рецидивом не хотелось. Да и… сон в руку. Та сцена с матерящимся Кайзером — не хватало мне повторения с матерящейся Катериной. И правда ведь: наружу вышвырнет, под горячую руку.
Так что, всё было цивильно, чинно, благородно. Хоть, немножко похулиганить я себе позволил: «Здесь лапы у елей дрожат на ветру» исполнил. И постарался сделать это настолько проникновенно, насколько вообще мог. Получилось — Мари под моим взглядом покраснела. И глаза опустила. А потом вспыхнула, вздёрнула подбородок и отвернулась, показательно меня игнорируя весь оставшийся день.
Да — Борятинская летела с нами, куда бы она делась!
А ещё… я пел и те песни, что были написаны под женский голос… женским голосом. Я ведь говорил уже, что возможности моего голосового аппарата очень расширились за последние полгода? Говорил. Но, видимо, недостаточно красноречиво. Так вот: они ОЧЕНЬ расширились. Я теперь, при желании и некоторой недолгой, и не очень сложной предварительной подготовке, могу имитировать и женский голос… любой женский голос. В том числе и Алинин. Дар Воды рулит!
Но какие глаза были у моих невольных зрителей, когда после отзвучавших стартовых аккордов, я взял и запел Алининым голосом «А по тёмным улицам гуляет дождь»! Какие глаза… просто отрада моего сердца! Вознаграждение за все мои труды и бесконечные срывы голосовых складок на занятиях вокалом… Не зря я трудился, напрягался и терпел боль! Не зря! О! Это меня ещё сама Алина не слышала! Ху-ху-ху-ху… *коварно потирая руки в предвкушении*.
«Трансперсидский канал» — это, всё-таки, нечто невероятное! Впечатляющее и поражающее воображение. Ста пятидесятиметровая щель-прорезь в уходящих вверх, к облакам, словно прямо в небесную твердь упирающихся каменных стенах. Стоя внизу, у подножия этих стен и подняв голову вверх, видишь лишь тоненькую полосочку неба над собой. Очень-очень далёкую и непостижимо яркую. Там — в вышине. А здесь, внизу: тень, мрак и холод. Вечные тень, мрак и холод. Солнце, если и заглядывает сюда, то только на какие-то жалкие несколько минут в самый-самый яркий полдень. Во всё остальное время, его лучи обрываются где-то там, невозможно высоко над головой. Дорога, уходящая в Ад… Точнее, в Ниффельхейм — ад тёмный ледяной Скандинавский, Христианский Ад для этого места слишком огненный и жаркий. Нет здесь огня. И нет света… естественного. Только искусственный, мёртвый свет прожекторов.