Вот я и не колченог, и не жирен, и зорок, и приёмист, а на резвость свою не надеялся. В маленькой баклажке всплёскивалась моя самодельная надежда избегнуть путешествия по кишкам непривередливого чёрного живоглота. Высоко ценимая знатоками повадок горных великанов жгучая отрава, со всем прилежанием наколдованная мною в лаборатории мастера Неораса, не сделала бы меня несъедобным в завидущих глазах прожорливого чудовища, хоть залейся я так, чтоб в ноздрях пенилось. Но один глоток зелья дарует способность двигаться с нечеловеческой быстротой и резкостью, увы, очень недолго. И всякая лишняя капля несла в себе возможность непредсказуемой скоропостижной гибели. Случалось, что неосторожный или слабый, пригубив спасительного зелья, умирал на бегу от разрыва сердца либо захлёбывался кровью...</p>
<p>
Посему, едва я убедился, что мне всё же придётся углубиться в разверстую "пасть" горы и, вероятно, упереться лбом в оскаленную пасть ненасытного тролля, моим рассудком единолично овладела жизненно важная задача безошибочного выбора того самого мига, когда следует глотнуть возжигающего кровь яда. Притерпевшись к сквозящему холодом полумраку, одуряющей вони и оглушительному грохоту своих, как мне казалось, осторожных шагов, я решил наконец, что как только забрезжат в потёмках зеленоватые "солнечные зайчики", я немедля откупорю баклажку.</p>
<p>
Сдувающий все звуки и отзвуки рык, проиграв болезненную ломоту на рёбрах, очистил мой разум от мелочных расчётов. Я прижался к пронявшей меня до кости режущим холодом стене, пытаясь определить направление громоподобного зыка. К величайшему изумлению своему я понял, что, сосредоточившись на поисках небольшого растеньица, умудрился не заметить здоровенную боковую расселину, из которой, очевидно, и вылезло разбуженное моим топотом гневливое чудовище, очутившись у меня за спиной. Взбудораженная зверюга натужно сопела, всхрапывая. Света в сумеречном ущелье заметно поубавилось. Где-то на высоте моего отчаянного взмаха посохом в прыжке тускло бликовали мутно-зелёные зрачки. Я усилием воли заставил себя оттолкнуться от стены и, ускоряя шаг, поспешил вглубь расщелины. Почти сразу же сорвался на бег, поборов соблазн опустошить заветную баклажку. Рано, ещё слишком рано... Я ещё и мельком не видел то, за чем забрался в ловушку.</p>
<p>
Тропа, засыпанная щебнем, вылизанная схлынувшими вешними потоками, утоптанная и расчищенная могучими лапами взалкавшего свежей человечины великана и его не менее человеколюбивых сородичей, по счастью, почти не защищалась от дерзости нежданного скорохода россыпями валунов и провалами. Я жарил во все лопатки прямиком в неизвестность, возможно, готовящую для меня душевную встречу с семейством облизывающихся людоедов, но отрыв от якобы неповоротливого хищника, судя по звукам, терзающим не только уши, но всё нутро, увеличивался слишком медленно.</p>
<p>
И вот на беспросветной серости мелькнули завязшие в мерклой зелени вожделенные "солнечные зайчики". Я рванул вперёд, что было сил, перемахивая через крапины живого света, и, оставив позади столь волшебно прекрасные с виду залежи вяленого людоедского дерьма, развернулся, разбрызгивая подмётками отозвавшиеся костяным цокотом мелкие камушки и едва не разбив локоть о какой-то незаметный выступ.</p>
<p>
Пора. Я заглотил чудотворную отраву до капли, до сухого донышка, не колеблясь, ибо отмерил по себе. Качнулось громыхающее смертоносной яростью ущелье, вскипела кровь, изгоняя из самоощущения привычную весомость тела. Сгустилось время.</p>
<p>
Я ринулся навстречу вяло подрагивающей неохватными конечностями пещерной твари, завопив что было мочи. Зверь, казалось, оторопел и замялся, и даже осадил нехотя, вдруг наткнувшись на предсмертное ожесточение лакомой жертвы. Борясь не с ужасом, а с головокружением, я пронёсся мимо зловонной косматой туши, распираемой клёкотом и рёвом, будто невесомая пичуга мимо кряжистого пня. Я рассмотрел, как бугрится литой гнев под чёрно-мраморной шкурой, топорща слюдяную щетину, и над моей головой простёрлась в загустевшем от смрада воздухе карающая лапа твари. Ударное соприкосновение чудовищного кулака с ребристой каменной преградой отдалось в перенапряжённых суставах гулким предчувствием отсроченной боли, затрещала и посыпалась слоистая твердь. Вой поранившейся зверюги леденил мне спину. Заветные сгустки целительного света уже зеленели у меня под ногами. Не смея остановиться хоть на миг, я закружился в странном танце без ритма и выверенных движений, косыми тычками на лету вышибая посохом из причудливой мозаики нечистот и самозарождающейся в них жизни уплощённые камни, обжитые неприхотливыми "солнечными зайчиками". Не успел подобрать ни одного...</p>
<p>
Раззадоренный болезненным промахом тролль уже колыхался рядом, захлёбываясь клокочущим в глотке рыком. И вновь я скользил мимо ощетинившегося бока, и, круша неуязвимый сквозняк, ободранная лапа чудовища забрызгала кровью мои плечи. Пока взбешённая неудачами тварь, сотрясая теснину громовыми стенаниями, разворачивала неохватно дебелые телеса, я, стелясь над мельтешащим в глазах чёрно-серым щебнем, ломая и срывая ногти, накидал за пазуху весомых каменьев, облепленных упругой и мясистой, пропитанной солнцем зеленью. И вновь, утекая из-под чёрной длани пещерного великана, стремглав промчался по тугому витку умопомрачительного риска.</p>
<p>
Предательская ломота занялась в суставах. Капли иллюзорной власти над временем, отмеренные нещадными ударами отравленного сердца, истекали. Я бросился наутёк, вероломно оставив чёрного тугодума один на один с его исступлением. По счастью, я не закружился. Путь к Сухмени, калимой утренним солнцем, вёл на подъём. Зализывающий отбитые лапы тролль не преследовал меня, но я, уже не владея собой, не мог унять нечеловечью резвость, дарованную мне алхимической премудростью мастера Неораса, и всё бежал, бежал, бежал... чувствуя, как трещат сухожилия, как, сползая с кости, расслаиваются хрящи, сдавленные рвущимися от непосильного напряжения мышцами, как выламывает рёбра ошпаренное раскалённой кровью сердце, как лопаются ожжённые горячим воздухом лёгкие, как плавится в поту кожа. Наконец изнурение, объявшее меня, избавило от пытки саморазрушения тело, самонадеянно примерившее на себе птичью неуёмность. Я, шатаясь и еле волоча занемевшие ноги, плёлся по Сухмени, и светозарные ветры безжизненной равнины сушили мою перепревшую шкуру, выстуживая теплящееся в душе торжество удачливого добытчика.</p>
<p>