От устали и холода трясся и стучал я зубами, а вовсе не от испуга, как то, возможно, мнилось сизомордому кровопийце, терпеливо стерегущему меня на берегу Пагуби. Узрев во мне, поникшем, беспомощную жертву, матёрый хищник не таился. Дрянь шкура, дрянь зверь, дрянь мои дела. Я сдавил посох непослушными пальцами до щелчка. Заскользила по искусно вырезанным пазам рукоять, обнажая маленький как ледышка нордмарский клинок. Почуяв угрозу, поджарый зверь глухо зарычал, опустил голову, блеснул тухло-серыми глазками, отвесил челюсть, пуская с языка вязкую слюну. Худоба мосластого хищника не обнадёживала меня. Даже если я не промахнусь, на ногах мне не удержаться.</p>
<p>
Кровопийца вперевалку пошёл на меня, припадая к земле, под бурой шкурой ёрзали лопатки, раскачивая холку. Нескладный зверь, способный подмять и вола, не отличался прыткостью. Я знал — он, понимая, что застать добычу врасплох не удалось, попытается в рывке без затей подсечь меня длиннющими передними лапами.</p>
<p>
Бесхитростная тварь не обманула моих ожиданий. Хрипло урча, зверь ринулся вперёд, и, когда вскинулась в неотразимом замахе выбеленная сединой когтистая лапа, я ткнул остриём белёсое рыло, целясь в раздувшиеся ноздри. Я действовал слишком медленно, и заматерелый убийца, чья дрянная шкура была испещрена многочисленными рубцами, успел извернуться и отпрянуть, негодующе взвизгнув. Но всё же каким-то чудом я устоял и кольнул зверюгу, окровенив слюнявый оскал и заставив призадуматься. Живо отскочив на безопасное расстояние, распробовавший собственной кровушки хищник упрямо топтался на месте и мотал головой из стороны в сторону, примеряясь к наскоку, но не решался броситься на сияющее угрозой лезвие. Он вытягивал жилистую шею, истязая мой слух всеми мыслимыми и не мыслимыми оттенками злобного хрипа. И вдруг подавился неутолённой яростью, накренился, валясь на бок, и забился в агонии.</p>
<p>
Ниспосланный тетивой срезень рассёк яремную вену, проведя багровую черту под моими искательскими похождениями у Пагуби.</p>
<p>
— От это от он ладно на тебя стойку сделал, — довольно цокнув языком, сказал Гримбальд. — Осторожный гад... оголодал разве.</p>
<p>
Зверобой удивлённо смотрел на жалящий посох смиренника Бабо. Пристально разглядывал меня. И даже принюхивался.</p>
<p>
— Ты этого, Одо, — пробасил он мягко, — уж очень долго цветочки собирал.</p>
<p>
Я кивнул.</p>
<p>
Долго. Как долго...</p>
<p>
— Эхма, шкура дрянна, жила добра, — протянул деловито Гримбальд, поигрывая разделочным ножом.</p>
<p>
Я отвернулся, сделал через боль несколько бесцельных шагов и осел на землю...</p>
<p>
Согревшись у задорно потрескивающего костерка и исцелившись от немочи подрумянившимися в ароматном дымке до хруста тонкими ломтями доброго ржаного хлебца, я простился с Гримбальдом и в нетерпении, гложущем меня нещадно, поспешил к городу. Бережно сложенные в суму, обёрнутые чистой холстиной "солнечные камни" приятно обременяли плечо, на котором бурели, коробясь, въевшиеся в тёмно-красную ткань брызги крови чёрного тролля. У меня не было времени прихорашиваться. Да и кому, скажите на милость, отрадна чёрно-кумачовая строгость послушнического облачения в гнилостных портовых трущобах, раздумывал я. И никак не мог избавиться от чувства неловкости, овладевающей мной всякий раз как в памяти зачем-то и отчего-то мелькала кареглазая мордашка смешливой девчонки.</p>
<p>
На этот раз я ни у кого не спрашивал дорогу. Вечерело, но я уверенно бороздил изгвазданными плодороднейшим дерьмом тролля ногами благоухающие тухлой рыбой и гниющими водорослями помои, застлавшие портовые дебри Хориниса.</p>
<p>
Окликнув хозяина лачуги, я отпихнул плечом занавесь и ввалился в коптящуюся вокруг одинокой свечи, прилепленной на волчий череп, темень.</p>
<p>
Старик молчал очень долго.</p>
<p>
— Я не ждал тебя... так скоро.</p>
<p>
Я не стал делиться с ним своими догадками. Вряд ли он вообще меня ждал. Не проронив ни слова, я потеснил бутылки на столе и выгрузил из сумы тяжеловесную добычу. Откинул ткань и невольно залюбовался нежно-зеленоватым свечением нерушимых, как закалённые щитки хорошего доспеха, мясистых листочков.</p>
<p>
— Ты даже не спросил, зачем мне, — старческий голос дрогнул.</p>
<p>
— Хочешь мертвеца из могилы выволочь?</p>
<p>
Игнац как будто не расслышал насмешки.</p>
<p>
— Он ещё дышит... хотя уже и не цепляется за край... А вдруг чудеса случаются?</p>
<p>
Я понял вдруг, что, если сварливый жох ничего мне не расскажет, то я просто уйду, оставив рядом с грязными бутылками мутного назначения светоносные чудотворные растения, о каковых даже и не заикался никогда требовательный мастер Неорас, не загонявший меня с нескучными поручениями разве только в населённую каторжанами Долину рудников, ибо оттуда не было возврата.</p>
<p>
— Как много, — заворожённо прошептал старик. — Как жадна молодость!</p>
<p>
Я хмыкнул, напоминая хозяину о своём неслучайном присутствии.</p>
<p>
— Сделка есть сделка, — хилый голос Игнаца окреп и даже посвежел. — Ты сядь, сядь. Не мастак я тараторить.</p>
<p>
Я пристроил копчик на знакомой уже скамеечке. Старик заговорил не спеша, смакуя каждое слово и, казалось мне, опасаясь сболтнуть лишнего.</p>
<p>
— Отрок, о коем ты спрашивал, звался Арз Ирого. Так он себя величал, и, думаю, то правда.</p>
<p>
— Арз Ирого... — тихо повторил я, желая запомнить покрепче необычное чужеземное имя.</p>
<p>
— Верно, Одо. И вот что, послушник, будь я на твоём месте, остерёгся бы произносить сие вслух в присутствии высоких столпов монастырского благочестия. Чревато. Ведь не забыли же праведники чернокнижника и кощунника Юрга Крома Ирого, по их милости обречённого сдохнуть в проклятой Долине! И помнят, уверен, вины на нём не было...</p>