<p>
— Где же он?</p>
<p>
— Выйдешь из Южных ворот и спускайся в лощину, до пещеры. Где-то там ищи, рядом у входа. Затолкали в трещину, забросали камнями и веток накидали. Вот и всё погребение.</p>
<p>
— Там же гоблинов, что грязи. И варги... Как же он не побоялся идти туда?</p>
<p>
— Побоялся. Нашёл провожатых. А те нашли его... Мне сказали — то была лёгкая смерть. Я поверил.</p>
<p>
Никогда ещё не было так мерзко у меня на душе. Я не желал верить городскому сумасшедшему, возомнившему себя лекарем, но не услышал в его словах иной лжи, кроме очевидной недосказанности. Он же, вероятно, корил себя за длинный свой язык.</p>
<p>
— Горло ссохлось, — прошипел Игнац, — выпьешь со мной, благочестивый? Настоечки? Не бойся, не отравлю.</p>
<p>
— Выпью.</p>
<p>
Вкуса настойки я даже не почувствовал, или не запомнил, может. Горло смочила и согрела, этого довольно. Старик, глотнув своей безвкусной мешанины, захмелел, и несмываемая тоска вновь потянула его за язык.</p>
<p>
— Глуп был недоросль, но... и образован не по годам. Языки знал, науки знал... людей не знал, Одо. Что-то ведь отрыл он в дедовом наследстве. Вычитал, слепил обрывки в единое. Даже я верил ему, когда он щебетал о пробоинах. Что ж... так поспешили угомонить его... Побоялись заполучить то, с чем не совладать?</p>
<p>
— Расскажи мне, — потребовал я, — об этих пробоинах.</p>
<p>
— Остров чудес трещит от чудес, — поплывший от хмелящей теплоты голос передёрнуло смешком. — Ты пройдёшь сквозь гору по разлому, если не передумаешь и повернёшь, верно, Одо? Пробой не похож на ущелье. Но проведёт сквозь каменную толщу без единой трещины, сквозь огонь, сквозь молнию, и человек останется невредим! Арз говорил, что даже время — не преграда для того, кто проник в пробоину. Разве можно понять такое, благочестивый?! Мальчишка свихнулся от всей этой книжной премудрости. Или... нет.</p>
<p>
Он пробормотал ещё что-то совершенно неразборчивое.</p>
<p>
— Сквозь молнию?</p>
<p>
— Да! Проскочить через молнию... через грозу! Сквозь грозовой полог невредимым — вот что он задумал. Недурно для сопляка. Скажи, разве не заноза? Вот и выдернули.</p>
<p>
Его бессвязная речь меня раздражала, задевала и теребила какую-то занозу, глубоко засевшую в памяти. Очень глубоко. Там, где, казалось бы, всё давно зажило.</p>
<p>
Я удивлялся тому, как быстро разморило Игнаца от слабенького пойла. Впрочем, он и старый, и дряхлый совсем, думалось мне. Разве только из-за жалкой немощи и не потащили неблагонамеренного зельевара на рудники, с его-то порочными знакомствами. И никаких сокровенных и нечестивых знаний не выварил в своей потаённой лаборатории бездарный самоучка, за одно только кощунственное прикосновение к каковым его следовало бы убить.</p>
<p>
Старик умолк, задремав. Я осторожно перевалил его, неровно сопящего, с короба на лежанку и, дождавшись рассвета, покинул лачугу. Сделал шаг или два и приостановился. Двое, зябко прижавшись друг к другу, стояли неподвижно на ближайшем повороте и смотрели на меня. Паренёк и девчонка, в утренней хмурости похожие на призрачные тени. Знакомые малокровные лица, знакомые тёмные глаза. Они чего-то выжидали, но не решались действовать. В этом напряжённом ожидании не ощущалось враждебности. Быть может, эти лихие оборванцы даже и знали, для кого, еле дышащего, я принёс чудесные светозарные дары из загаженной "пробоины", охраняемой чёрным троллем. Прощальные, скорее всего. Как никогда ещё в жизни, в то провонявшее гниющей рыбьей требухой утро я не верил в чудеса.</p>
<p>
Было ли тому причиной тусклое освещение или многое другое, но в широко открытых карих глазах задумчивой озорницы, всецело поглощённой выматывающей душу игрой в гляделки, я не видел ни искорки. После всех незабываемых встреч с человеком дождя, казалось мне, я выдержал бы и взгляд демона. Но я сдался без борьбы и прошёл мимо, заметив краем глаза, как боязливо поёжился мальчишка. Теперь мне, возможно, были даже рады, но всё же я оставался чужаком, и меня ждала моя работа.</p>
<p>
И заждался меня, пропащего, мой добродушный брат Бабо.</p>
<p>
Я рассчитывал на его поддержку. В простоте ритуала очищения мне отчего-то мерещился какой-то подвох. Я побаивался упустить нечто важное, решающее, отвлекаясь от значимых обрядовых тонкостей, казавшихся мне, неотёсанному бродяге-собирателю, чем-то непознаваемым, на обыденные выяснения отношений с чрезмерно любопытным или раздражительным зверьём. Я очень надеялся на помощь радетельного и неболтливого послушника Бабо.</p>
<p>
О самом же обряде я намеревался как можно обстоятельнее расспросить мастера Исгарота, осознавая, что сложить погребальный костёр — это вовсе не то же самое, что наломать дров.... Но когда я заявился с такими помыслами в часовню умиротворения, я вдруг почувствовал себя чужаком под дымчатым куполом милости грозного Огненного божества. Проповедник заговорил со мной ласково, как с набедокурившим дитём.</p>
<p>
— Правда ли, брат Одо, будто бы ты искал в городе встречи с человеком по имени Игнац?</p>
<p>
Я не запирался.</p>
<p>
— Зачем же, послушник?</p>
<p>
И я солгал, не произнеся ни одного слова неправды.</p>
<p>
— Я хотел узнать, кто я такой, мастер Исгарот.</p>
<p>
Проповедник растерялся. Всплеснул руками, улыбаясь.</p>
<p>
— Да с чего ты взял, Одо, будто бы этот несчастный безумец что-то знает о тебе? Он и себя-то не помнит, давно выжил из ума.</p>
<p>
— Кто-то ведь должен знать, — угрюмо ответил я.</p>
<p>
— Боги знают! — с назидательным жаром воскликнул Исгарот. — Тебе ли жить минувшим? Думай о будущем, Одо... И что же он рассказал?</p>