<p>
— Сказал — я ничего не узнаю, и никого не найду.</p>
<p>
Потому что боги молчат, а люди пустословят. Но ведь откуда-то же я взялся. Не из таинственной пробоины же выполз, спасаясь от неведомого бедствия. Хотя, кто знает...</p>
<p>
— Что ж, в этом, пожалуй, он и прав, Одо. Ничем больше не хочешь поделиться со мной, послушник?</p>
<p>
Я иногда приходил в часовню просто выговориться. Но когда мастер Исгарот, не добившись от меня более никаких откровений, чему причиной, среди прочих, была и его красноречивая ненавязчивость, с проникновенной кротостью предостерёг неразборчивого послушника от общения с сомнительными личностями, могущими повилять на неокрепший ум самым прискорбным образом, я не смог отрицать его очевидную правоту. Согрешив неосторожностью в выборе собеседников и советчиков, я изменился. Я стал осторожен, даже подозрителен.</p>
<p>
Я не захотел впутывать в кощунственные дела иноземной семьи Ирого ни мастера Исгарота, ни послушника Бабо. Даже если я допущу какую-нибудь оплошность, огонь безупречен в святом деле уничтожения скверны.</p>
<p>
Единственное, чем я поделился с Бабо, так это кратким рассказом о бесславной кончине злющей кровожадной зверюги, облюбовавшей туманные побережные заросли у Пагуби. Я вернул с благодарностями воинственному садоводу его жалящий посох, выручив свой, привычно увесистый и длинный, чрезмерно громоздкий для любого из моих братьев. Я не собирался проливать чью-либо кровь в Южной лощине, не видя в том нужды, но угадывая некое кощунство.</p>
<p>
Между тем, удушливая сырость, пропитавшая воздух, недвусмысленно предвещала дождливую пору. Я дожидался ясных дней, чтобы не возиться с волглым хворостом.</p>
<p>
Пришло время заготовки огненной крапивы — влаголюбивой травы, в которой запасливый мастер Неорас всегда испытывал острую нехватку. Я таскал незаменимое сырьё в монастырскую лабораторию мешками, бережно прочёсывая богатое прибрежное разнотравье в зажатом скалами удолье реки Жерловки, питающей Святое озеро, чьи незамутнённые воды хранили возвышенную отстранённость Пламенной обители от суетного мира.</p>
<p>
Я, обложившись пухлыми кулями с душистой кладью, сидел на берегу реки и высматривал первые розоватые бутоны пурпурных лилий, прикидывая, как скоро мне придётся лезть в студёную воду за утопленными в иле уродливыми червеобразными корневищами этих великолепных цветов. Вытянуть ломкие корни за хрупкий, легко расслаивающийся стебель было невозможно, приходилось нырять...</p>
<p>
Закрапал дождь, измельчая рябь на воде, шелестящей походкой приблизился Ненасыть, присел рядом, заглянул мне в лицо.</p>
<p>
— Что же ты, Арз, — проговорил я укоризненно, — ломился в пробоину, упал в промоину.</p>
<p>
Он молчал. Дождь нашёптывал мне что-то, но я не понимал его безжизненную речь.</p>
<p>
— Скоро всё закончится. Потерпи немного ещё.</p>
<p>
Ненасыть воззрился на реку. И, глядя на приплясывающие под каплями нежно-розовые кулачки-бутоны лилий, я вдруг усомнился в том, что такое уж благодеяние я затеял совершить для бессловесного человека дождя.</p>
<p>
— Ты-то знаешь, каково думать о будущем, которому и не быть, — сказал я тому, кто выслушивал меня, как никто другой. Не перебивая, не поправляя, не растолковывая мне смысл моих же слов. Без снисхождения, без недоверия, без корысти, без упрёка.</p>
<p>
— Что очистит от проклятия остров чудес, Ненасыть? Знатное должно быть пожарище... выживет ли хоть кто-то...</p>
<p>
Человек дождя слушал мои сбивчивые разглагольствования, поглядывая на меня, на бутоны-поплавки, на небо, сорящее меленькими каплями. Его воистину сверхъестественный дар смотреть на что угодно, ни на миг не упуская из пронизывающего внимания душу единожды встретившегося с ним взглядом человека, некогда ужасал меня, теперь же казался неким благом, сутью чистейшей искренности, с чем не хотелось прощаться... Но вот ненастье застеснялось, устало, стекло в почву. Я поднялся, хорошенько встряхнул подмокшие мешки. Тщательно придётся сушить-ворошить огненно-жгучую траву, впрочем, то была забота больше послушника Ульфа, чем моя.</p>
<p>
Истекли пасмурные дни, и росное утро привело меня в лесистую Южную лощину, полную чистозвонного ликования мелких голосистых птиц. Я догадывался, где обустроили логово варги, и держался как можно дальше от нечёткой границы их терпимости. Насторожённый большак прошёлся рядом, не показываясь на глаза, я чувствовал его запах и слышал, как шуршат резные листья орляка по грубой шкуре. Поняв, что у меня нет преступного намерения побеспокоить матку и щенков, он отстал. Кваканье и урчанье гоблинов я заслышал издалека. Они же не проявили должной бдительности и громогласно возмутились моему нежданному появлению из зарослей клещёвника.</p>
<p>
— Здравы будьте, горлопаны, — воскликнул я, — соскучились?</p>
<p>
Не обрадовались, но узнали, не все, так многие. Я же мог распознать только некоторых из всей этой пронырливой братии — самых настырных и упрямых из тех, кого приходилось иногда поколачивать слегка, покуда и они не убедились в том, что я безобиден, аки ромашка, если, конечно, не подскакивать ко мне слишком близко да чересчур резко, бездумно распуская хваткие ручонки. Мои стародавние знакомые — Корноухий, Бурый и Сутулый, по обыкновению, ярились пуще всех прочих, но благоразумно не предпринимали ничего более действенного, чем угрожающие помахивания сучковатыми палками. Когда я спустился к входу в пещеру, без затей именуемую старожилами Гоблиновой норой, волнение достигло такого накала, что отчаянно мельтешащие перед глазами зверьки, разительно похожие на заросших плотной тёмной шёрсткой, нелепо коротконогих и длинноруких человечков, вскипели до пронзительного ушераздирающего шкворчанья. Я знал, они не нападут до последнего, и знал, что до того их лучше не допекать, ведь драться за свой кров они будут ожесточённо, выказывая силу, удивительную для столь хрупких созданий. Что и говорить, даже свирепые варги избегали ввязываться в раздоры с дружной оравой сварливых пещерных карликов.</p>