<p>
Возможно, я говорил ещё что-то, но забылась, выгорела в памяти та молитвенная отсебятина.</p>
<p>
Когда огонь понемногу начал спадать, гоблины, взволновавшись, попытались было подкормить выгорающий костёр внушительными охапками валежника, но я тому воспрепятствовал. Пламя и чад до небес сулили затянуть действо до того никем не назначенного срока, когда меня уже и могли бы хватиться. Юркие огнепоклонники, признавая моё верховенство в деле сотворения огня, недовольно забурчали и, скаля мелкие острые зубки, отступились от своей затеи. Я, порывшись в суме, уже изрядно залитой моим потом, выудил краюху монастырского хлеба и протянул её Сутулому. Тот не заставил себя долго искушать. Вырвал из руки угощение и отбежал стремглав в сторонку. Гоблины ринулись гурьбой за ним, радостно и требовательно стрекоча. Я уже пожалел о своей бездумной щедрости, опасаясь увидеть безобразную звериную драку, но делёжка внезапно свалившейся на горячие ушастые головёнки диковинной вкуснятины прошла на удивление тихо и быстро. Растеребив горбушку на мякишки и корочки, гоблины расположились в самых непринужденных позах окрест костра и приступили к тщательному обнюхиванию, облизыванию и прочему смакованию непривычного лакомства.</p>
<p>
— Что ж, — промолвил я полушутливо, чувствуя, как подкатывает к горлу ком, — речистые стражи пробоины, помяните же моего неразговорчивого друга Арза Ирого, по прозвищу Ненасыть!</p>
<p>
Я отдал "стражам" всё, что у меня было из съестных припасов, выгреб до последней крошки, всё равно и малейшая крупинка занозой встряла бы у меня в глотке.</p>
<p>
Я не подпускал к пепелищу любопытных карликов, пока выгребал из раскалённой золы прокалённые обломки костей. Затем, ожидая, когда остынет прах, наблюдал с удивлением, как гоблины, вооружившись грубо вытесанными каменными мисочками, которые они живо натаскали из пещеры, похищали из выгоревшего костра румяные угольки и, восторженно рокоча, уносили жаркие сокровища в свою кромешно тёмную "нору". Оказалось, не всё врут сказки.</p>
<p>
Всё, что осталось от смутьяна Арза Ирого, поместилось в небольшом туесе. Очистившиеся в пекле кости легко крошились в кулаке, просыпаясь сквозь пальцы и с царапающим душу шорохом стекая по лубяным волокнам.</p>
<p>
Когда я извлёк из поражающей воображение скачущих под локтями гоблинов бездонной "сумы чудес" бурдючок из ягнячьей шкуры и, прогулявшись к роднику, принялся заливать студёной водой тлеющее кострище, ошалевшая от переизбытка впечатлений пещерная братия отчаянно запротестовала, вереща и стеная. Но я оставался непреклонен. Погоревав, гоблины решили, что мне, Великому Поджигателю, виднее как должно завершить обряд, и радостно забегали туда-сюда со своими корявыми посудинками, впопыхах поливая и себя, и траву... но и в пепел они наплескали горсти две или три.</p>
<p>
Я накрыл залитое огнище ломтями дёрна и, предоставив гоблинам возможность утрясти в головёнках увиденное, вдоволь попрыгав на остывшем месте всесожжения, направился прочь из лощины. По пятам за мной крался тёплый летний вечер. Сутулый и Бурый сопровождали меня чуть ли не до Южных врат, но вовремя опомнились и, отрывисто перекликаясь, вернулись в чащобу. С того дня я не мог больше думать о маленьких пещерных кривляках как о животных.</p>
<p>
Путь мой лежал мимо города.</p>
<p>
Под дрожащими в густеющей синеве бледными звёздами, в биении солёных ветров, по окаменевшей качке, превозмогая усталость, я добрался к обрывистому краю затерянной в море земли чудес. Осталось мне только открыть лубяной туесок и уронить в безбрежную стихию калёный прах странника, не вернувшегося домой. О таком обычае поведал мне в изысканных выражениях немало польщённый моей любознательностью сладкоречивый улыбчивый южанин в вычурных одеждах на торжище Хориниса. Но я чуть было не уронил в прибой заскользившую по плечу суму, когда увидел пылающие в рыжих лучах закатного солнца паруса.</p>
<p>
Я всё же вспомнил, зачем пришёл. Заструилась в брызги, ветер, крики чаек и пену ненастно-серая персть.</p>
<p>
Прощай, Ненасыть...</p>
<p>
Заночевал я на маяке. Долго я сопротивлялся дремоте, расписывая смотрителю, какой же необыкновенный корабль вошёл в гавань Хориниса. Старина Джек только похмыкивал в ответ.</p>
<p>
Ни свет ни заря, безошибочно угадывая в сумерках знакомую тропу, я бежал к городу. Я узнал имя надежды — "Эсмеральда".</p>
<p>
Я обманулся.</p>
<p>
Верно говорил мастер Ватрас — и вычерпав горстку дурных предчувствий, я не остановил бедственный шквал.</p>
<p>
Под парусами "Эсмеральды" до "острова чудес" добралась не расплывчатая надежда на пресловутые лучшие времена, а закованный в латы и вооружённый мечами крах призрачно-мирного жития вольных островитян.</p>
<p>
Доблестный Король Миртаны вспомнил не о своих подданных, возделывающих скалистый обломок суши, а о руде — одном из многочисленных чудес Хориниса. Об осязаемом чуде, дарующем весомую надежду на победу в затянувшемся противостоянии. Всё и все, о чём и о ком властитель не соизволил вспомнить, стались всего лишь отработанной породой, бросовым крошевом, захрустевшим под железной пятой новоприбывшего королевского наместника — господина Хагена. Благочестивые воины Священного Огня и преданные рыцари не знающего поражений монарха явились защитить от вражеских поползновений... груды ценнейшего сырья, коим им предстояло загрузить вместительный трюм "Эсмеральды". На большой земле ещё остались благородные верноподданные Миртанской короны, обученные держать в руках несокрушимое оружие, выкованное из добытой в проклятой Долине чудодейственной руды. Стоило ли сим великим людям, вершащим великие дела, печься о малых людишках малой земельки?</p>
<p>
Но стихиям нет дела до королевских чаяний и соизволений.</p>
<p>
Казалось, сам "остров чудес" не пожелал быть выпотрошенным и безнаказанно покинутым горделивыми слугами короля.</p>
<p>