<p>
В испепеляющие потоки управляемого человеческой волей огня я уже не верил. Иннос слышит наши мольбы, но можно ли поджечь хоть что-то в неисчерпаемом токе ледяной воды? Остыли все кострища и очаги медленно тонущего в неистовой стихии острова. Грозное божество Огня скромно бездействует, когда Аданос разгневан...</p>
<p>
Истекали последние капли отнюдь не бесконечного человеческого терпения. В ропот неба, льющийся на гнилую землю, примешались живые голоса — резкие, отрывистые, пронзительно-высокие и гулко-басовитые. Множество голосов. Казалось, над облаками люди кричат... люди, потерявшие речь.</p>
<p>
— Души... души убиенных прощаются, — шептались полуживые.</p>
<p>
— Это всего лишь перелётные птицы, — увещевал малодушных проповедник Исгарот. — Дикие гуси и журавли. У них свои пути...</p>
<p>
Мне захотелось поговорить с ним о гомонящих в ненастье птицах. Мне предстояло выбрать свой путь.</p>
<p>
— Мастер Исгарот, раз диких гусей тьма, то значит — низины затоплены?</p>
<p>
— Тьма, — улыбнулся он. — Точно... когда стаи гуменников поднимаются на крыло, небо меркнет... Ты не можешь этого помнить, Одо, но так было в твою первую весну в монастыре. Многоснежная зима, стаяв, затопила низинные луга. Обычно странствующие птицы не задерживаются на Хоринисе, здесь нет им безопасного приюта. Но тогда на открытое взору половодье, на вешние озёра, спустились тучи крылатых странников. Они славно передохнули. Насытились и насытили землю помётом. Да... В ту осень богатый сняли урожай. Но сейчас они кричат о том, что жито погублено. Небо и земля воссоединились и преисполнились крылатой вольницей... как обманчиво прекрасны иные обличья смерти, Одо.</p>
<p>
Воссоединение земной тверди с небесной жижей, которое громогласно праздновали дикие гуси, означало не только гибель посевов, но и то, что в низинах, пожалуй, никого, кроме птиц и не осталось. Как ни выносливы и упрямы орки, но и они не могли долго протянуть в воде по горло. И всё же я колебался. Непросто преодолеть течение разбуянившейся в дождевом подпитии реки Жерловки. А что там в затопленном доле? Оползни и холодная топь, в коей если не завязнешь, то окоченеешь насмерть. С возвышения человека, барахтающегося в мутной гуще, издалека заприметит всякий зрячий. Да только осталась ли на острове хоть одна годная тетива?..</p>
<p>
Не пришлось мне долго искать господина Сержио. Он молился Огненному божеству под прохудившейся крышей, сгорбленный и мокрый. Я, дождавшись, когда меня заметят, вызвался сползать на разведку к городу, и паладин не усердствовал в отговорах.</p>
<p>
— Я бы пошёл с тобой, — сказал он с горечью, — но мой долг быть здесь.</p>
<p>
— Вам и не пройти, господин, — я тут же прикусил язык.</p>
<p>
— Отчего же? — благодушно полюбопытствовал Сержио.</p>
<p>
— Вы не проползёте по отвесной стене наощупь, ежели не помните все трещины, господин.</p>
<p>
— Может, — он улыбнулся, — ты... и не прав. Но зачем ты ползал по скалам, послушник?</p>
<p>
— Горный мох, самый лучший, — растерянно ответил я, — так вот только и соберёшь. И с воды не видать, а в язвинах много брал.</p>
<p>
Паладин удивлённо разглядывал меня, потом решительно заявил:</p>
<p>
— Когда начнёт светать, тебя спустят к озеру. Верёвку я сам подберу понадёжнее.</p>
<p>
Мне подумалось вдруг, что молельщик Сержио не такой уж и новичок в скалолазании.</p>
<p>
— Когда тебя ждать?</p>
<p>
— Не знаю, господин... Так-то всё рядом, но... я не знаю.</p>
<p>
— Не важно... Ожидание... в том мы преуспели.</p>
<p>
Я снова попросил жалящий посох у послушника Бабо. Древесина отсырела, но немудрящий тайник раскрывался при должном усилии. Потаённый нордмарский клинок не тронула ржа. Но отсыревший крепёжный ремень, удерживающий посох за спиной, не внушал мне доверия. Пришлось заменить его верёвкой покрепче, она хотя бы не растяжима. Бабо не возражал.</p>
<p>
Я беспокойно спал под крики птиц, в дремоте неотличимые от человеческих кличей. Когда уходил, в шелестящей темноте Бабо спросонья подал голос:</p>
<p>
— Встретимся у огня.</p>
<p>
Когда я, обвязанный канатом, со стены напряжённо вглядывался в бездонную озёрную мглу, господин Сержио, проверяя узлы, безучастно сказал:</p>
<p>
— Не дайся живым, служитель Инноса. Не можешь заколоться, разбейся.</p>
<p>
Я заскользил вниз, растворяясь в струящемся ненастье и ощущая себя истинным человеком дождя. Потом тёк по камням, и, уже, погрузившись наполовину в непроглядный озноб Святого озера, освободился от верёвки. Поплыл без всплесков, гадая, скоро ли скрутит меня судорогой. И вздрогнул, когда затуманенная озёрная рябь взорвалась крылатым переполохом. Свист жёстких перьев, скрипучие голоса испуганных чирков. Теперь я точно знал, что дольний путь мне заказан. Птицы выдали бы меня. У них свои пути, им дела нет до моего.</p>
<p>
Вода поднялась столь высоко, что затопила самый трудный, почти отвесный участок моего круто восходящего пути. Мысленно возблагодарив покровителя своего Аданоса за такую поблажку, я вскарабкался, цепляясь вслепую за малейшие выступы, на малозаметную тропку, ведущую на высокогорное редколесье. За недели вынужденного сидения в обители, я заметно сдал, да и непогода, тщательно полируя камни дождевой водой, заставила прочувствовать до кровоточивой ломоты, что она мне не союзница. Подъём дался мне с большим трудом, несколько раз я чуть не сорвался.</p>
<p>