<p>
Расползлась клочковатая пелена. Я сглотнул и дыхание вернулось, тяжёлое и шумное. Ноздри распирало иссушающей резью. Каким-то чудом я не упал, но всё ещё не мог или боялся шелохнуться. Посох валялся у моих одеревеневших ног.</p>
<p>
Орк, пытавшийся убить призрака, бился на камнях в жестоких корчах. Из его оскаленной пасти с жутким бульканьем вырывалась кровавая пена. Лезвие тесака оплавилось, растеклось и разбрызгалось. На остывающем железе скворчал, испаряясь, дождь. Рукоять оружия, похоже, развеялась в дым.</p>
<p>
Невредимый человек дождя стоял над выплеском расплавившего железа, и пар, возносясь, ластился к маленьким прозрачным ступням. Ненасыть спокойно опустил руку, махнув в сторону кистью, будто стряхивая воду с кончиков пальцев.</p>
<p>
Прочь!</p>
<p>
Орки подчинились. Надо отдать им должное, они не бросили умирающего товарища. Видя, как скованны они в движениях, я понял, что и им досталось, не меньше, чем мне. Никогда прежде не приводилось испытывать на своей шкуре подобное, и, надеюсь, впредь не приведётся.</p>
<p>
Дав время присмиревшим оркам оттащить в сторону злополучного рубаку, Ненасыть обернулся, поманив за собой. Я подобрал посох занемевшей рукой и зашагал, кое-как переставляя негнущиеся ноги.</p>
<p>
И снова мы шли вместе. На этот раз не он со мной, а я с ним. Но разница была не только в этой малости. Походка человека дождя не утратила неземного изящества, но он стал очень медлителен. Не похоже, чтобы его мучила боль. Он просто обессилел. Призрак занедужил?</p>
<p>
На нём был свободный плащ-накидка из плотной, неподатливой ткани, я никогда ещё не видел его в таком облачении. Приоделся в загробном мире?</p>
<p>
Как всегда, Ненасыть не покрыл голову. Его волосы отросли. Крупными волнами они спадали на плечи. Нечёсаная копна растрёпанных вихров. На впалых щеках искрилась многодневная щетина, да нет, не щетина даже, бородка. Мертвец повзрослел?</p>
<p>
Он изменился. И всё же всё тот же Ненасыть шёл рядом со мной. Молчаливый выходец из чутких снов, навеянных тихим перестуком ненастной капели. Я не говорил ни слова, только вглядывался в него. Он вёл меня не к городу, но я не возражал.</p>
<p>
Мы остановились на краю пропасти, залитой холодно-серой дымкой. И с высоты засмотрелись на верхушки елей и кроны сосен, проступающие из дождя. Где-то внизу потерялся во мгле священный Круг Солнца, древний жертвенник, близ которого, возможно, сейчас плавали, жизнерадостно покрякивая и встряхиваясь, какие-нибудь небоязливые утки.</p>
<p>
Ненасыть повернулся ко мне, словно хотел спросить что-то, но тут же забыл, что именно. Или же он ждал моих вопросов. Он страшно исхудал, просто высох, а ведь и раньше я бы не назвал его дородным. Некогда он был из тех, кого соплёй перешибёшь, а теперь я боялся и взглядом его переломить.</p>
<p>
— Что же ты себя и вовсе запустил, — упрекнул я того, от чьих гниющих костей воротили носы гоблины.</p>
<p>
Он... вдруг пожал плечами.</p>
<p>
— Что же ты натворил? Так ведь и сдохнуть недолго! — сказал я тому, чьи обожжённые кости раскрошил пальцами.</p>
<p>
Он поморщился.</p>
<p>
— Ты когда ел последний раз? — спросил я того, чей прах скормил морскому прибою.</p>
<p>
Он запустил длинную худую руку за пазуху и вытащил оттуда в щепотке нечто мелкое, что я не мог рассмотреть. Какое-то подобие сухарика. Затолкал за присохшую к зубам щёку, где и без того-то невидимое лакомство вмиг растаяло.</p>
<p>
— Да ты, я смотрю, утончённый чревоугодник, — пробормотал я, давясь неразбавленным отчаянием.</p>
<p>
Да будь у меня с собой полна сума хлеба, я бы не смог ни крошки ему дать.</p>
<p>
Человека дождя вдруг колыхнуло, повело в сторону. Я невольно дёрнулся было поддержать его, но он рывком отстранился, удержав равновесие. Ненасыть не хотел меня убивать...</p>
<p>
Никогда ещё он не был так похож на мертвеца. Но ему ведь ещё только предстояло когда-нибудь умереть. Никогда его не звали Арз Ирого. Его настоящее имя я, может статься, и с десятого раза не выговорил бы, не сломав язык. Возможно, он никогда не бывал на далёких Южных островах, хотя и слыхал о таковых всяческие небылицы. От меня. Да чего я только не рассказывал ему! Даже то, как правильно сушить корневища древлянки, чтоб те не рассыпались от дуновения в негодную пыль, и то удосужился расписать. Благо он никогда меня не перебивал. Будь то возможно, столь худосочный едок в нагорном лесу плодами и печёными в золе корешками неплохо бы перебился, самые вкусные и сытные я ему показывал...</p>
<p>
Я просто не рассмотрел толком человека дождя в текучей светотени. В косноязычном описании, будто в кривом и мутном зеркале, горожане узнали маленького надменного южанина. Неточность за неточностью, ошибка за ошибкой, шаг за шагом я отдалялся от светлой и ровной дороги безусловно праведного служения Инносу. Я ни о чём не жалел.</p>
<p>
— Послушай, Ненасыть, ведь даже камни не выдерживают. Смотри, это же тюря, а не камни! Весь остров размок, что твой сухарь...</p>
<p>
Молочная река, кисельные берега, не выпьешь, не выкусишь...</p>
<p>
— Довольно уже. Тебе пора уходить, пока не поздно.</p>
<p>
Волосы ниспадали ему на лоб и лезли в глаза. Он слушал меня, сграбастав тощей пятернёй непокорные спутанные пряди.</p>
<p>
— Довольно, Ненасыть. Возвращайся, — взмолился я. — Пока есть силы заползти... в пробоину.</p>
<p>
Он посмотрел на небо, запрокинув голову. Окинул взглядом кроны заболоченного Солнечного бора. Заглянул мне в глаза.</p>
<p>
И начало светать. Послеполуденный рассвет над гранитным сухарём чудес — о том я и помыслить не смел. В вышине заклокотали, светлея, беспросветные тучи. Свинцовая муть, расслаиваясь и растекаясь тающими клочьями, схлынула с затуманенного солнечного диска, всюду проступала блёклая синева. Из последних сил дождь-наваждение тёк в невидимую пробоину, разъявшую небосвод. Человек дождя стал человеком тумана. Я уже почти не видел его.</p>